Тяжелый мельхиоровый поднос неприятно холодил ладони, но Надежда боялась перехватить его поудобнее. Одно неверное движение — и хрустальные фужеры с яблочным соком полетят на паркет из карельской березы. Она глубоко вдохнула воздух, пропитанный запахом запеченной телятины и дорогих мужских парфюмов, и шагнула в залитую светом гостиную.
Сегодня обслуживали прием в доме Станислава Игоревича — владельца крупного строительного холдинга. Надежда работала на кухне ресторана выездного обслуживания, но из-за нехватки персонала ее бросили в зал помогать официантам. Отказаться она не могла. Смены были нужны отчаянно: муж проходил длительное восстановление после тяжелого несчастного случая на дороге, и каждый час работы приближал их к оплате следующего курса в центре восстановления.
Она аккуратно расставляла бокалы на длинном фуршетном столе, а сама то и дело косилась в сторону темного коридора, ведущего к гардеробной. Там, на низком пуфике, спрятавшись за вешалками с чужими кашемировыми пальто, сидела ее восьмилетняя дочь Тася. Оставить девочку дома было абсолютно не с кем. Управляющий, узнав об этом, устроил скандал, но в итоге процедил: «Пусть сидит в раздевалке и не дышит. Высунется — вылетишь без оплаты».
— Господа, минуточку внимания! — раскатистый голос хозяина дома перекрыл негромкий джаз из скрытых колонок.
5 уровней правды
1) Первый уровень — это когда ты говоришь правду себе о самом себе. Для меня это было огромной проблемой, потому что я лгал самому себе многие, многие годы. Трудно представить себе человека, который лжет самому себе, но это так легко получается, и я делал это долгое время.
2) Второй уровень умения говорить правду — это когда ты говоришь правду самому себе о другом человеке. Я также, бывало, лгал себе о других людях долгие, долгие годы. Например, долгие годы я говорил себе, что я люблю самой романтической любовью человека, с которым я был вместе. Когда я начинал думать, что это не так, когда я позволял себе вообразить такое, как: «Послушай, может быть, ты больше не любишь её», мой внутренний голос говорил: «Не глупи, конечно, ты любишь её». Потому, что я должен был так думать. Это так должно было быть для меня. Таким образом, я лгал себе долгое время, пока однажды я не сказал себе правды. Я даже не произнес это вслух, просто сказал самому себе, что было для меня преодолением огромного барьера.
3) Третий уровень умения говорить правду — это когда я говорю правду о себе другому человеку, то есть приблизительно то, что я делаю сейчас.
4) Четвертый уровень — это когда я говорю правду о другом человеке ему самому — мою правду, конечно, а не истинную правду. Истинной правды объективно не существует, но я делюсь своей правдой с другим человеком о нём самом.
5) Пятый уровень умения говорить правду — это когда вы говорите правду всем обо всём. И если вы можете сделать эти пять шагов — вы приблизились на пять шагов к небесам, потому что небесам (пауза) нет более необходимости лгать.
Нил Доналд Уолш
|
Поделись с друзьями! |
Имея за плечами опыт работы в ювелирной мастерской, Верроккьо обратился к живописи и скульптуре, учась на примере произведений античного искусства, а также своих непосредственных предшественников (прежде всего Донателло) и современников – Дезидерио да Сеттиньяно, Алессо Бальдовинетти, Сандро Боттичелли и Антонио Поллайоло.
Последователь
Мадонна с Младенцем и св.Иоанном крестителем
(Virgin and Child with Saint John)
75.7 х 57.2_терракота
Andrea Verrocchio (1435–1488)
The Face of Saint Jerome
Jerome
from 1473 until 1475
Galleria Palatina
[700x585]
Офицер Гестапо посмотрел через стол на маленькую женщину в монашеском облачении и задал свой вопрос. Она уставилась на него с пустым выражением лица. Он повторил. Она чуть наклонила голову — так делают люди, когда очень стараются понять. Ничего. Он попробовал снова, уже громче, наклонившись вперёд. Она следила за движением его губ и смотрела с терпеливым, беспомощным недоумением. В конце концов офицер встал, собрал бумаги и ушёл.
Ян Фpeнкeль знaл вcю гpязь звёзд, нo пpeдпoчeл мoлчaниe. Пoчeму oн cкpывaл cтpaшныe тaйны coвeтcкoй эcтpaды?
Мне кажется, большинство людей знают Янa Френкеля даже не по имени. Они знают строчку: «Мне кажется, порою, что солдаты…» – и в горле тут же встаёт ком. Или слышат «Русское поле» – и почему‑то хочется молчать, а не говорить. Это всё он.
Высокий, нескладный еврейский мальчик из парикмахерской в Киеве, который стал голосом русской земли, героем без орденов – и человеком, который знал о советской эстраде гораздо больше, чем нам когда‑либо рассказывали.
И самое странное – он мог написать громкие мемуары, устроить скандалы и разоблачения, а-ля «я вам сейчас всё расскажу, кто с кем спал и за что давали звания». Но вместо этого он выбрал… молчание. И вот это, если честно, звучит очень странно, на фоне того, что происходит в медийной жизни наших так называемых «звезд»!
В этой истории будет всё: детство под звук бритвы, фронт, кабаки с бандитами, КГБ, Брежнев, Бернес, зависть Союза композиторов, графиня-жена, болезнь, журавли в небе и тот самый момент, когда человек понимает: «За мной прилетели».
«Еврейский мальчик с бритвой у уха»: адское детство будущего гения
Ян Френкель родился в Киеве, в 1920 году, в семье парикмахера Абрама Френкеля. Звучит мило: папа-ремесленник, маленький мальчик, скрипка… Но всё было не про «милоту». Отец мечтал вырастить не просто музыканта, а второго Паганини. И воспитывал сына соответствующим образом.
Представьте: душная комнатка, запах дешёвого одеколона, щей и влажной штукатурки. Маленький Ян наяривает гаммы до крови в пальцах, а рядом – отец с опасной бритвой в руках. Одной рукой он держит смычок, другой точит лезвие об ремень: «Играй чисто, Яник. Сфальшивишь – уши отрежу».
Понятно, что никто реально не собирался резать ребёнку уши. Но маленький мальчик верил. И этот звук бритвы в тишине квартиры стал его внутренним саундтреком. Отсюда – вечный страх ошибиться, маниакальное стремление «не подвести», умение сглаживать углы и избегать конфликтов.
Дети, которых воспитывают через страх, часто вырастают очень удобными взрослыми – вежливыми, мягкими, но с огромной внутренней тревогой. У Френкеля это вылилось в интересную смесь: человек, который боялся скандалов, но при этом переживал каждую ноту так, как будто от неё зависит чья‑то жизнь.
«Хотел стрелять, а стал играть»: война, ранение и первая правда о музыке
1941 год. Яну 21. Он высокий, худой, неловкий, но упрямый. Приписывает себе лишние годы, чтобы попасть на фронт. Парень не прятался за скрипкой – он правда хотел «бить врага». В итоге попадает в зенитное училище, а оттуда – в самое пекло войны.
Первое серьёзное ранение – бомбёжка, осколки, кровь на снегу. Врачи спасают, но выносят приговор: к строевой непригоден. Для кого‑то это был бы счастливый билет, но для него – трагедия. И тут жизнь делает резкий поворот: вместо винтовки ему в руки дают аккордеон, скрипку и рояль. Его отправляют во фронтовые бригады – играть для раненых, в землянках, госпиталях, под стон и запах карболки.
И именно там к нему приходит та самая главная мысль, которая потом мы услышим в «Журавлях». Музыка может лечить. С войны Ян вынес очень тяжёлый опыт: каждое выступление – как маленькая реанимация. И, кстати, первая его песня «Шёл пилот по переулку» родилась именно в тот период, в 1942‑м.
«Жил в шкафу и играл для бандитов»: московские кабаки и грязные тайны эстрады
После войны никакого «героического» приёма в Москве ему не устроили. Официально – победитель. По факту – никто. Без диплома консерватории, без прописки, без денег даже на хлеб. В сороковые Москва была городом контрастов: парадные приёмы для генералов и дикая нищета для всех остальных.
Будущий автор «Журавлей» жил… в шкафу. Реально. Двухметровый мужчина спал то в коридоре коммуналки на пальто, то в лифтовой шахте, потому что не помещался на обычной кушетке – ноги всё время торчали, соседи спотыкались и матерились.
Чтобы элементарно не умереть с голоду, он идёт туда,