Творчество поэтической иконы 60-х Вероники Тушновой известно нам прежде всего по замечательным песням «Не отрекаются любя», «А знаешь, всё ещё будет!..», «Сто часов счастья», написанных на ее стихи, удивительно светлые, трагические и оптимистичные одновременно. За редкий и непривычный в средней полосе России облик её называли восточной красавицей, персиянкой - она была просто ошеломляюще прекрасна. И также потрясающе несчастна в личной жизни…

А характер Вероники Тушновой лучше всего отражен в стихотворении её близкой подруги Юлии Друниной:

Прозрачных пальцев нервное сплетенье,

Крутой излом бровей, усталость век,

И голос – тихий, как сердцебиенье, -

Такой ты мне запомнилась навек.

Была красивой – не была счастливой,

Бесстрашная – застенчивой была…

Политехнический. Оваций взрывы.

Студенчества растрёпанные гривы.

Поэты на эстраде, у стола.

Ну, Вероника, сядь с ведущим рядом,

Не грех покрасоваться на виду!

Но ты с досадой морщишься: «Не надо!

Я лучше сзади, во втором ряду».

«И пахнет резедой и летом, как до войны, как год назад».

Родилась Вероника Тушнова 27 марта 1911 года в Казани, в благополучной и состоятельной интеллигентной семье профессора микробиологии Казанского университета Михаила Тушнова и его жены Александры, выпускницы Высших женских Бестужевских курсов. Первые воспоминания маленькой Вероники – не прогулки в городском саду с мамой, а грохот орудий и осыпающаяся штукатурка в подвале, где семья пряталась от обстрела в годы Гражданской войны. Но всё, даже самое страшное, проходит и стирается из памяти, а радостных событий и перемен в жизни девочки хватало с избытком. Мама обучала ее живописи, в школе хорошо давались иностранные языки и литература. 

Вероника рано начала сочинять стихи, вызывающие восхищение учителей и одноклассников - её детское творчество печатали в школьных стенгазетах, а обожаемый девочкой преподаватель литературы Борис Николаевич Скворцов зачитывал стихи на уроках в ущерб учебному плану. Строчки получались гладкими и аккуратными, прямо как в детских книжках, и сочинять их было легко и просто - про весну, про школу, про речку, про дружбу. Но вот однажды пропал из дома любимый старый кот Буська, и девочка решила увековечить в стихах память об этом печальном событии. И сразу же с удивлением поняла, что писать о сокровенном, о чём раньше не было написано, невероятно трудно - никто ведь не знал нрава облезлого Буськи, его хриплого мяуканья, привычки толкаться лбом в колени, выражая любовь. Пользоваться чужими и удобными красивыми словами уже не получалось, рифмы выходили корявыми и несимпатичными. Именно тогда Вероника поняла, что всё, сочиненное ею ранее, очень далеко от совершенства и гордиться этим не стоит. То, что сложено из готовых, гладко ложащихся «кирпичиков», никогда не станет поэзией.

«Горжусь военной юностью своею, я так жила, как надлежало мне…».

Прагматичный и достаточно жесткий в своих решениях отец увлечения дочери сочинительством предпочитал не замечать и выбрал ей совсем другое будущее – стать практикующим врачом. С Михаилом Павловичем в семье не спорили, послушалась и Вероника – поступила на медицинский факультет Казанского университета. Училась охотно, хотя учебные заведения приходилось менять, следуя за рабочими перемещениями отца сперва в Ленинград, а затем и в Москву.

Диплом Вероника, конечно, получила и … убрала его подальше, в папочку, где хранился домашний архив. Бог с ним совсем. А вот страсть к стихосложению не угасла, наоборот, разгорелась с новой силой. Чтобы проверить себя и оценить способности (о таланте даже не думалось), Вероника весной 1941 года обратилась к известной поэтессе Вере Инбер, сразу же получив от неё совет брать штурмом Московский Литературный институт. И её приняли! Дальнейшие планы нарушила война, Вероника с дочерью Наташей на руках и больной матерью эвакуировалась в Казань. Пришлось вспомнить об основной специальности: работала палатным врачом нейрохирургического госпиталя, занималась гистологией, параллельно писала диссертацию. И стихи.

 

«Все мгновенно влюблялись в нее, – вспоминала хирург Надежда Ивановна Катаева-Лыткина, – В госпитале Вероника слыла главной утешительницей. Могла вдохнуть жизнь в безнадежно больных. Мы даже по возможности старались освобождать ее от работы, потому что в ней очень нуждались раненые. Тушнова начинала просто жить чужой человеческой судьбой и долго не могла опомниться от полученных ударов. Уходила в себя, писала стихи. Раненые любили ее восхищенно. Ее необыкновенная женская красота была озарена изнутри, и поэтому так затихали бойцы, когда в палату входила Вероника».  

Коллеги и больные называли Веронику «доктором с тетрадкой» - в редкие минуты отдыха она все время что-то писала в толстой клеенчатой тетради, может быть, материалы для диссертации подбирала, может быть, вспоминала о маленькой Наташе, любимой дочке:

Насыпает камешки в ведёрки,

носит от скамейки до ворот…

Я стою на солнечном пригорке

в первый раз в пилотке, в гимнастёрке…

Девочка меня не узнаёт.

Я сама себя бы не узнала

три недолгих месяца назад…

Вдруг она вгляделась, подбежала,

засмеялась: «Мама, ты солдат?»

Жестяные пыльные ведёрки

раскидала посреди двора…

Для неё пока ещё игра –

новый двор и мама в гимнастёрке.

Шел 1944 год. После 72 часов дежурства в госпитале врач отделения нейрохирургии Вероника Михайловна Тушнова, едва добравшись до дома, записала в своей потрёпанной тетрадке несколько строчек нового стихотворения, начинавшегося словами «Не отрекаются, любя…». До сих пор не утихают споры, кто явился горьким вдохновителем самого известного стихотворения поэтессы. Возможно, её первый муж и отец её дочери Натальи Юрий Розинский, который ушёл на фронт и в семью не вернулся; возможно, её последней трагической любви - поэту Александру Яшину - впервые напечатанное стихотворение вошло в посвященную ему книгу «Сто часов счастья». 

Почти сразу после войны из печати вышел первый сборничек стихов Вероники Тушновой под незамысловатым названием «Первая книга». И его … не заметили. Вернее, критика-то заметила, тут же обозначив чистые, пронзительные строчки «пресловутой камерностью», «перепевами надуманных переживаний в духе "салонных" стихов Ахматовой». Поэт Николай Тихонов в итоговом докладе о советской литературе 1944-1945 годов с сарказмом упомянул о «странной линии грусти» в ее стихах, увидев в них и «облака печали, закрывающего нам путь»: 

От фонаря щемящий свет.

На тротуаре – листьев груда.

Осталась, верно, с детских лет

потребность эта – верить в чудо.

Твои дороги далеки,

неумолимы расстоянья,

а я, рассудку вопреки,

все жду случайного свиданья.

Чернеет глубина ворот,

и холод облегает плечи.

Мне кажется: кто та́к вот ждет,

когда-нибудь дождется встречи. 

Стоит ли удивляться, что вторая книга Вероники Тушновой «Пути – дороги» вышла в свет только девять лет спустя, в 1954 году. Боясь очередного погружения в безвестность, поэтесса много работала: писала очерки для газет, рецензировала рукописи в издательстве «Художественная литература», переводила с подстрочников Рабиндраната Тагора, причем делала это виртуозно: 

Когда одолеть преграды у реки не хватает сил,

Затягивает пеленою стоячую воду ил.

Когда предрассудков ветхих повсюду встает стена,

Застывшей и равнодушной делается страна.

Тропа, по которой ходят, остается торной тропой,

Не пропадет она, сорной не зарастет травой.

Кодексы мантр закрыли, преградили стране пути.

Теченье остановилось. Некуда ей идти.

«Разве можно жизнь, как строчки править»?

Доподлинно неизвестно, где, когда и при каких обстоятельствах познакомилась Вероника Тушнова с поэтом и писателем Александром Яшиным, переживавшим тяжелые дни неприкрытой и повсеместной травли - поэтесса  оказалась одной из немногих, кто поддержал Александра Яковлевича. Необыкновенная красавица и умница, обладающая светлой и теплой душой, и гонимый поэт, тоже статный, красивый и обаятельный – они даже родились в один день - 27 марта. Счастливая и горькая любовь двух немолодых уже людей как на поверхности прозрачной реки отразилась в их стихах, которые даже после публикации переписывали от руки, хранили и заучивали наизусть. Из книги Вероники Тушновой «Сто часов счастья»:

 Биенье сердца моего,

 тепло доверчивого тела...

 Как мало взял ты из того,

 что я отдать тебе хотела.

 А есть тоска, как мед сладка,

 и вянущих черемух горечь,

 и ликованье птичьих сборищ,

 и тающие облака…

 Есть шорох трав неутомимый,

 и говор гальки у реки,

 картавый,

 не переводимый

 ни на какие языки.

 Есть медный медленный закат

 и светлый ливень листопада...

 Как ты, наверное, богат,

 что ничего тебе не надо.

Им было не суждено пройти остаток жизненного пути рядом. Александр Яковлевич имел большую семью, в шутку называемую друзьями «яшинским колхозом», и уйти от жены и семерых детей он бы попросту не решился… Эдуард Асадов посвятил двум влюбленным поэтам собственные трепетные строки:

Две книги рядом, полные тепла,

Где в жилах строк — упругое биенье.

Две книги рядом, будто два крыла,

Земной любви живое продолженье.

Я жал вам руки дружески не раз,

Спеша куда-то в городском трезвоне,

И вашу боль, и бури ваших глаз,

Все ваше счастье, может, в первый раз,

Как самородок, взвесил на ладони.

И коль порой устану от худого,

От чьих-то сплетен или мелких слов,

Махну рукой и отвернусь сурово.

Но лишь о вас подумаю, как снова

Готов сражаться насмерть за любовь!

 

Литературные критики отмечают, что почти все стихи Вероники Тушновой – это любовная лирика. Творчество поэтессы не явилось знамением своего времени, не было отнесено ни к одному поэтическому направлению или движению, она не стала своей в среде новаторов-шестидесятников, авангардистов или диссидентов. Столь же далеки стихи Вероники Тушновой и от советской классики - она никогда не прославляла власть имущих, не упоминала о символах социализма, не прогнозировала наступление светлого будущего. «Поэзия – не ряд зарифмованных строк, а живое сердце человека, в котором эти строки родились», – так определяла она суть поэтического творчества. Но вряд ли её поэзия оказалась бы столь современной, если бы в ней не велась речь о простом человеческом счастье, которого невозможно достичь без любви.

Голуби

Тусклый луч блестит на олове,

мокрых вмятинах ковша...

Чуть поваркивают голуби,

белым веером шурша.

Запрокидывают голову,

брызжут солнечной водой,

бродят взад-вперед по желобу

тропкой скользкой и крутой.

Бродят сонные и важные,

грудки выгнуты в дугу,

и блестят глаза их влажные,

как брусника на снегу.

Сад поник под зноем парящим,

небо - синьки голубей...

- Ты возьми меня в товарищи,

дай потрогать голубей.-

Верно, день тот был удачливым

ты ответил: - Ладно, лезь...-

Дребезжать ступеньки начали,

загремела гулко жесть...

Мне расти мальчишкой надо бы

у мальчишек больше льгот...

А на крыше - пекло адово,

сквозь подошвы ноги жжет.

Целый час с тобой стояли мы

(неужели наяву?),

птицы в небо шли спиралями,

упирались в синеву...

Воркованье голубиное,

смятый ковш, в ковше - вода...

А часы-то в детстве длинные -

и такие же года.

Кто их знал, что так прокатятся,

птичьей стайкой отсверкав...

Я ли это - в белом платьице,

с белым голубем в руках?

У каждого есть в жизни хоть одно…

У каждого есть в жизни хоть одно,

свое, совсем особенное место.

Припомнишь двор какой-нибудь, окно,

и сразу в сердце возникает детство.

Вот у меня: горячий косогор,

в ромашках весь и весь пропахший пылью,

и бабочки. Я помню до сих пор

коричневые с крапинками крылья.

У них полет изменчив и лукав,

но от погони я не уставала —

догнать, поймать во что бы то ни стало,

схватить ее, держать ее в руках! 

Не стало детства. Жизнь суровей, строже.

А все-таки мечта моя жива:

изменчивые, яркие слова

мне кажутся на бабочек похожи.

Я до рассвета по ночам не сплю,

я, может быть, еще упрямей стала —

поймать, схватить во что бы то ни стало!

И вот я их, как бабочек, ловлю.

И с каждым разом убеждаюсь снова

я в тщетности стремленья своего —

с пыльцою стертой, тускло и мертво

лежит в ладонях радужное слово. 

Не отрекаются любя

Не отрекаются любя.

Ведь жизнь кончается не завтра.

Я перестану ждать тебя,

а ты придешь совсем внезапно.

А ты придешь, когда темно,

когда в стекло ударит вьюга,

когда припомнишь, как давно

не согревали мы друг друга.

И так захочешь теплоты,

не полюбившейся когда-то,

что переждать не сможешь ты

трех человек у автомата.

И будет, как назло, ползти

трамвай, метро, не знаю что там.

И вьюга заметет пути

на дальних подступах к воротам…

А в доме будет грусть и тишь,

хрип счетчика и шорох книжки,

когда ты в двери постучишь,

взбежав наверх без передышки.

За это можно все отдать,

и до того я в это верю,

что трудно мне тебя не ждать,

весь день не отходя от двери.

Счастливо и необъяснимо

Счастливо и необъяснимо

происходящее со мной:

не радость, нет — я не любима —

и не весна тому виной.

Мир непригляден, бесприютен,

побеги спят,

и корни спят,

а я не сплю,

и день мой труден,

и взгляд мне горести слепят…

Я говорю с тобой стихами,

остановиться не могу.

Они как слезы, как дыханье,

и, значит, я ни в чем не лгу…

Все, что стихами, — только правда,

стихи как ветер, как прибой,

стихи — высокая награда

за все, что отнято тобой!

Без обещаний жизнь печальней

Без обещаний

жизнь печальней

дождливой ночи без огня.

Так не жалей же обещаний,

не бойся обмануть меня.

Так много огорчений разных

и повседневной суеты…

Не бойся слов —

прекрасных, праздных,

недолговечных, как цветы.

Сердца людские так им рады,

мир так без них пустынно тих…

И разве нет в них высшей правды

на краткий срок цветенья их?

И знаю всё, и ничего не знаю

И знаю всё, и ничего не знаю…

И не пойму, чего же хочешь ты,

с чужого сердца с болью отдирая

налёгших лет тяжёлые пласты.

Трещат и рвутся спутанные корни.

И вот, не двигаясь и не дыша,

лежит в ладонях, голубя покорней,

тобою обнажённая душа.

Тебе дозволена любая прихоть.

Но быть душе забавою не след.

И раз ты взял её, так посмотри хоть

в её глаза, в её тепло и свет.

А знаешь, все еще будет

А знаешь, всё ещё будет!

Южный ветер еще подует,

и весну еще наколдует,

и память перелистает,

и встретиться нас заставит,

и еще меня на рассвете

губы твои разбудят.

Понимаешь, все еще будет!

В сто концов убегают рельсы,

самолеты уходят в рейсы,

корабли снимаются с якоря…

Если б помнили это люди,

чаще думали бы о чуде,

реже бы люди плакали.

Счастье — что онo? Та же птица:

упустишь — и не поймаешь.

А в клетке ему томиться

тоже ведь не годиться,

трудно с ним, понимаешь?

Я его не запру безжалостно,

крыльев не искалечу.

Улетаешь?

Лети, пожалуйста…

Знаешь, как отпразднуем

Встречу!

Сто часов счастья

Сто часов счастья…

Разве этого мало?

Я его, как песок золотой,

намывала,

собирала любовно, неутомимо,

по крупице, по капле,

по искре, по блестке,

создавала его из тумана и дыма,

принимала в подарок

от каждой звезды и березки…

Сколько дней проводила

за счастьем в погоне

на продрогшем перроне,

в гремящем вагоне,

в час отлета его настигала

на аэродроме,

обнимала его, согревала

в нетопленном доме.

Ворожила над ним, колдовала…

Случалось, бывало,

что из горького горя

я счастье свое добывала.

Это зря говорится,

что надо счастливой родиться.

Нужно только, чтоб сердце

не стыдилось над счастьем трудиться,

чтобы не было сердце

лениво, спесиво,

чтоб за малую малость

оно говорило «спасибо».

Сто часов счастья,

чистейшего, без обмана.

Сто часов счастья!

Разве этого мало?

Я прощаюсь с тобою

Я прощаюсь с тобою

у последней черты.

С настоящей любовью,

может, встретишься ты.

Пусть иная, родная,

та, с которою — рай,

все равно заклинаю:

вспоминай! вспоминай!

Вспоминай меня, если

хрустнет утренний лед,

если вдруг в поднебесье

прогремит самолет,

если вихрь закурчавит

душных туч пелену,

если пес заскучает,

заскулит на луну,

если рыжие стаи

закружит листопад,

если за полночь ставни

застучат невпопад,

если утром белесым

закричат петухи,

вспоминай мои слезы,

губы, руки, стихи…

Позабыть не старайся,

прочь из сердца гоня,

не старайся,

не майся —

слишком много меня!

Я поняла - ты не хотел мне зла

Я поняла -

Ты не хотел мне зла,

ты даже был предельно честен где-то,

ты просто оказался из числа

людей, не выходящих из бюджета.

Не обижайся,