Сумерки, сумерки, сумерки много приносят хлопот,
На танцевальной площадке мы танцевали фокстрот.
Поцелуй меня, ты мне нравишься,
Поцелуй меня - не отравишься.
Сумерки, сумерки...
Нет, не буду я , нет, не стану я,
Ты такой большой, не достану я .
Сумерки,сумерки...
Нет, ты будешь, нет, ты станешь,
Я нагнуся, ты достанешь.
|
|
|
![]() Уходит пора золотая, поплачься, себя пожалей, берёза обноски латает цыганской иголкой дождей. А клёны не прячут нагие узлы выступающих вен, и мучает нас ностальгия, и просит душа перемен. Ты рядом, к чему торопиться с утра в суматоху недель, зонты, словно чёрные птицы, куда-то уносят людей. С намокшей травы не поднимешь осины цветастый платок... что там - за туманами - финиш, а может быть, новый виток? © Валерий Мазманян |
|
| |
Живопись Эда Сандовала — это яркий, тёплый и глубоко ностальгический гимн старому Нью-Мексико: глиняные дома, ржавые пикапы пятидесятых годов, миссионерские церкви, поля красного чили, реки и горы Кровь Христова, где свет и цвет создают почти волшебную симфонию. Он работает маслом на холсте в стиле романтического экспрессионизма с элементами импрессионизма — смелые, щедрые мазки, насыщенные цвета, часто с красной подложкой, которая придаёт картинам внутреннее свечение и ощущение закатного тепла.

Он родился в 1945 году в крошечной деревушке Намбе, в семье с глубокими испанскими корнями. Детство прошло в мире без электричества: земляные полы, ирригационные каналы, поля красного чили, рассказы стариков у очага. В шесть лет случилась страшная авария — грузовик переехал его и кузена, Эд почти год пролежал в гипсе. Именно тогда, прикованный к постели, он впервые по-настоящему взялся за карандаш и краски. «С того момента я был зацеплен», — говорит он сам. Эта травма стала началом пути: искусство для него стало способом удержать и передать то, что уходит — дух старого, неспешного Нью-Мексико.

