Только музыка реет над нами
И рвет наши души на части

Видимо, паровозная труба нашего Мальчика была кривой уже на самых первых в его жизни рельсах, потому что песенку «Как весело, отчаянно» он всегда воспринимал с восторгом. И – отметьте – не за воспевание в ней битв (за работу, за семью, за урожай), а именно за момент. Спеть перед смертью – только так, не раньше и не позже. Спеть так, чтобы рыцарь Гай Гинсборн от ужаса спрятался в свой собственный шлем, доблестный шериф Н. убежал бы в самую дальнюю башню замка – да там под кроватью дрожал (дрожать, я сказал!), а потом из-за горизонта – ну точно «Янки при дворе» – долетит отблеск солнца: это оно играет на пике короля Артура, с которым все наши едут на велосипедах меня (ну, то есть Крошку Джона) спасать.
Бильбо вглядывается в зенит и кричит: «Орлы летят! Орлы!» Искря огнем, сверкая блеском стали, спускается с небес во всеоружии наконец прилетевший вовремя Громозека, а барин – тот самый барин, который вот приедет и рассудит, – приезжает и рассуждает, отделяет правых от виноватых, всевышний бог восстает и судит. Над всем этим – песня: «Как весело, отчаянно!»
И сам не выдерживаешь, не дождавшись ни бога, ни черта, ни орлов, ни кротов, останавливаешься у самого края виселицы – потому что все наши опоздали, никто не спасет – да и как это здорово – спасать самому! – разводишь руки в стороны и тихо-тихо – так, что у рыцаря Гая Гинсборна сносит ветром шлем – шепчешь: «И преосуществление придет!» И оно приходит.
Когда я был маленьким, оно приходило, одаряя правых и карая виноватых, всем сестрам по серьгам, а шерифам по ушам. Когда я вырос, то просто, продолжая танцевать и петь, железным вихрем проносился по площади перед замком – потому что виновны они все, кто не я, – и преосуществление приходило тоже. Сейчас же крошка Джон просто шепчет «Прощанье. Всепрощанье. Всепрощенье», последний раз пристально глядит в глаза дочери шерифа Н. и, сведя руки, исчезает. Песня тоже затихает со временем.