Как всякий завзятый дрезденец я не мог пройти мимо воннегутовского романа, который когда-то в пору отроческого запойного чтения всего и вся не прочитался. Больно уж в превосходных тонах хвалил друг азбуковский сборник, а я с неохотой брался за уже прочитанное им. Мы оба стремились расширять читательскую ойкумену, а какой первооткрыватель любит быть вторым?
Время пришло только сейчас. В июле я начал Slaughterhouse-Five между делом в отпуске. Не торопясь. Читая по паре страниц в день. Мой английский не позволяет мне обходиться без словаря, что процесс чтения замедляло. В самое жаркое время подготовки магистерской я даже чуть не забросил, но всё-таки дочитал.
По правде я и не ожидал, что прочту нечто вроде автобиографических записок о бомбёжке Дрездена, которой автор был свидетелем. И всё же композиционная сложность романа, его многоуровневость меня сперва порядком смутили. Иногда главным в книге становится не сама история, а попытки её рассказать. Воннегут честно признаётся в начале, что задачку он себе выбрал не из лёгких. Общее равнодушие давно перешагнувшего через былое общества, парадное не оставляющее места для ковыряния одобрение среди тех, кто в курсе, наконец, чудовищность пережитого суть те великаны, с которыми Воннегут посвистывая отправляется на бой. Это его поход, а читателя он не волочит за собой, подстёгивая, распушая стилистический хвост, скорее берёт в попутчики. Путь же выдался муторный. С заворотами-поворотами и прыжками во времени. Может сложиться ложное впечатление, что все они призваны отвлечь от главной авторской неудачи — повествования о гибели Дрездена, но на самом деле именно так Воннегут делает намного больше, чем он сделал бы перерыв десятки архивов в поисках объективной линейной истории тех событий. Благодаря фокусу на душе своего героя, американскому писателю удаётся на свой лад ответить на вопрос Адорно о возможности поэзии после Аушвица. Это именно поэтика обуха по голове, гуляющих в голове картинок у увидевшего ад и ставшего немного того. По Воннегуту война выжимает из любого человека здравомыслие мирной жизни, заменяя её на своё здравомыслие, подтянуто военное. То, что в романе дано несколько раз с удивительной силой простых слов, сказанных без фанфар в нужный момент. Таков диалог с профессором историком военно-воздушных сил, с которым случай сводит Билли Пилгрима в одной больничной палате после пережитой авиакатастрофы. 'It had to be done,' Rumford told Billy, speaking of the destruction of Dresden. 'I know,' said Billy. 'That's war... Pity the men who had to do it.' ... 'It was all right,' said Billy. 'Everything is all right, and everybody has to do exactly what he does' Груз пережитого эта военная мораль с Билли снять не в состоянии, зато на помощь приходит мораль инопланетная. Лишь заставив события происходить где-то в вакууме постоянно становится возможным нейтрализовать их отравляющую мощь. Тут всё одновременно и никогда. Союзники бомбят Дрезден, а китайцы сбрасывают водородную бомбу на Чикаго. Инопланетную мудрость сформулировали для Билли более развитые существа: единственное чему земляне могли бы научиться это концентрироваться на хороших временах, постаравшись забыть о плохих. Из двух отупений — морального, того, в котором пребывает его сосед по палате, и физического Билли едва не впадает во второе. Именно в овощном состоянии он будто бы обретает закономерный покой после пережитого и не дающего ему жить ужаса. Ужаса от суровой инопланетной правды, в которой правда не на стороне Христа, а на стороне Чарльза Дарвина. Полная детерминятина без места жалкой и съёжившейся человеческой душонке. Из всех планет лишь на нашей болтают про свободную волю. (Привет Достоевскому). Ей, душонке, судя по всему, и остаётся цепляться за немногие хорошие времена как, например, день окончания войны и вновь нагрянувшей весны.
Может потому что судьба выживших оказывается ещё печальнее, чем судьба погибших. Если бы я был потребителем и решил прочитать инструкцию, то никогда бы не открыл тюбика с войной. Есть груз, который человеку не вынести. Другим, но не тому, до кого дошёл этот сумбурный и бесконечно печальный рассказ.