ай да Мишель) - порадовали Вы меня)..

и по пунктам) -

насчёт *колобков* - когда Вы прикончите свою магистерскую,

и жисть Ваша войдёт в более или менее размеренную колею,

полагаю, что некоторые будут звонить Вам,

и обсуждать всякоразные вещи онлайн,

ну, цумбайшпиль, в скайпе))..


а вот это -

**кирпич, который у меня идеально ложится в башенку прочитанного, оказывается ни к селу ни к городу моим друзьям и знакомым**-

Вы явно преувеличиваете, мсье Мишель) -

ограничусь, покамест, токмо ентими словами)..


нащщёт списка) - всё меня в нём абсолютно устраивает,

и вот почему:

ежели Вы указали бы в этой десятке абсолютно другие книги,

я бы и это принял, ибо -

уж что-что, а в дурновкусии мсье Мишель ни разу не был замечен)..


насчёт стишков, кои должны быть в башке - тоже абсолютно согласен) -

ибо всё любимое нами всегда при нас, с нами)..


насчёт нон-фикшена - тоже согласен,

по одной, хотя бы, причине -

нон-фикшн не даёт ощущения полёта -

я говорю о полёте Души и Мысли)..


а хто таков этот Бернар П?) -

он шо, всю мировую лит-ру перепил (зачёркнуто) перечитал?)))..


и маленькая пэрррсональная просьбочка, Мишель) -

начитайте, плиз, на досуге, аудиофайл -

овидия на галльском -

столько, сколько сочтёте нужным) -

и вывесьте сюды, в комменты -

али отдельным постом)-

буду чрезвычайно благодарен Вам)..

и да -

1. насчёт *нафталинности* - бурно протестую,

ибо мозголатура писателей прошлых веков всяко

(на порядок!)

лудддше фунциклировала, нежели у нынешних,

с клиповым сознанием, на руинах постмодернизма)..


2. список, при случае, опубликую там -

с Вашего разрешения)..

Исходное сообщение Такахаши_Омояра
2. список, при случае, опубликую там -

с Вашего разрешения)..

Разрешаю, хотя это и не список лучшего и т.д. Это очень личный список. По которому, кстати, отлично видны предпочтения и языки, на которых человек читает.

Бернар ПивО очень известный литературный критик во Франции. Его даже называют литературным патриархом. Это он за два года до смерти Набокова пригласил его в свою передачу Апостроф, в которой, кстати, кроме Набокова, перебывали десятки замечательных писателей.

«Или вот как еще бывало. Засидится Док допоздна над старым
разболтанным микроскопом: распинает планктон на предметном стеклышке,
тихонько орудует стеклянной палочкой. И слышит внутри себя три
одновременно поющих голоса. Верхний голос - голос разума - поет: "Вот
чудесные крохотные частички, не растения, не животные, но странным
образом и то и другое. Они вместилище жизни. Ими питаются другие
организмы. Если б они погибли, кто знает, может, погибла бы жизнь?"
Средний голос голос души - поет так: "Что ты ищешь, жалкий человечишко?
Не самого ли себя ты потерял? Копаешься в мелочах, чтобы не думать о
большом". А третий голос, нижний, поет откуда-то из самого нутра:
"Одинок ты! Одинок! Разве это годится? Есть ли хоть кому от такого житья
польза? Оттого и мудрствуешь, что боишься чувств. Хочешь спрятаться от
одиночества - не спрячешься. Оно везде с тобой".»

** Это очень личный список. По которому, кстати, отлично видны предпочтения и языки, на которых человек читает. ** -

это само собой, Мишель)..


ютубку - посмотрел с удовольствием, хотя ни черта не

понял, разумеется) - эх, почему я не изучил

галльский?!))).. Зато как приятно наблюдать за

мимикой, за мелкими жестами, за дикцией, и т.д.)..



и что касаемо прозаического отрывка, цитируемого Вами -
вероятно, это Вы Ивана Эрнестовича цитируете, судя по всему..


в связи с этим, отправляюсь в личку..

«Me paso la vida sin hacer nada util, cultivando unos pocos amigos, admirando a unas pocas mujeres y levantando con eso un castillo de naipes que se me derrumba cada dos por tres. Plaf, todo al suelo. Pero recomienzo, sabe usted, recomienzo...»

«Some days are born ugly. From the very first light they are no damn good what ever the weather, and everbody knows it. No one knows what causes this, but on such a day people resist getting out of bed and set their heels against the day. When they are finally forced out by hunger or job they find that the day is just as lousy as they knew it would be.»

«Nach Settembrinis Anordnung und Darstellung lagen zwei Prinzipien im Kampf um die Welt: die Macht und das Recht, die Tyrannei und die Freiheit, der Aberglaube und das Wissen, das Prinzip des Beharrens und dasjenige der gдrenden Bewegung, des Fortschritts.»

Исходное сообщение Такахаши_Омояра
ютубку - посмотрел с удовольствием, хотя ни черта не

понял, разумеется) - эх, почему я не изучил

галльский?!))).. Зато как приятно наблюдать за

мимикой, за мелкими жестами, за дикцией, и т.д.)..

Телеинтервью Бернару Пиво, программа <Апострофы>
Бернар Пиво: Он автор знаменитой <Лолиты>, а Так же множества других книг, например романа <Ада, или Эротиада>, который выйдет на этой неделе во французском переводе. Русский, получивший высшее образование в Англии, а гражданство в Америке, он в последние годы живет в Швейцарии, ну а сегодня вечером находится под взглядом французских телекамер. Его зовут Владимир Набоков.
21-й специальный выпуск <Апострофов>, целиком посвященный Владимиру Набокову, в прямом эфире.
Добрый вечер, Владимир Набоков, спасибо за счастливую, драгоценно-редкую любезность, которую вы оказали, согласившись прийти к нам на телепрограмму. Первый вопрос: на часах в студии 21 час 47минут 47секунд. Что вы обычно поделываете в это время?
В это время, мсье, я имею обыкновение лежать под пуховым одеялом, на трех подушках, в ночном колпаке, в скромной спальне, что служит мне одновременно рабочим кабинетом; очень яркая лампа - маяк моих бессонниц-еще горит на ночном столике, но будет потушена через мгновение. Во рту у меня сенная облатка, а в руках нью-йоркский либо лондонский еженедельник. Я откладываю, нет, отшвыриваю его в сторону и, тихонько чертыхаясь, снова включаю свет, чтобы засунуть носовой платок в кармашек ночной сорочки. И тут начинается внутренний спор: принимать или не принимать снотворное. До чего же упоителен утвердительный ответ!
Акаков ваш обычный распорядок дня?
Давайте возьмем для примера зимний день, так как лето привносит пущее разнообразие. Итак, я встаю между шестью и семью и пишу карандашом, остро заточенным карандашом, стоя перед моим аналоем до девяти; после предельно простого брекфаста мы с женой читаем почту, всегда весьма обширную, затем я бреюсь, беру ванну, одеваюсь, и в течение часа мы прогуливаемся в Монтрё по набережной Флере; и после ленча и короткой сиесты я перехожу ко второму периоду работы- до самого обеда. Такова моя типичная программа.
Когда вы были моложе, распорядок дня был таким, как сейчас, или в то врем я у вас были, скажем так, мимолетные порывы, влечения, страсти, днем или ночью нарушавшие заведенный порядок?
Ну а как же! В двадцать шесть, в тридцать лет энергия, каприз, вдохновение - все это вовлекало меня в работу до четырех утра. Я редко просыпался раньше полудня и, бывало, писал весь день напролет, вытянувшись на диване. Ручку и горизонтальное положение нынче сменили карандаш и суровая стоическая вертикаль. Отныне никаких мимолетных прихотей, с этим покончено. Но Как же я любил час пробуждения птиц, звонкое пение дроздов, которые, казалось, рукоплещут последним фразам сочиненной мною главы.
Таким образом, писательство, вне всякого сомнения, стало главным делом вашей жизни. Аможете ли вы на миг представить себе еще одну, вторую свою жизнь -уже без сочни ительства?
Я вполне представляю себе такую другую жизнь. Жизнь, в которой я стану не романистом, счастли вым жильцом Вавилонской башни из слоновой кости, а кем-то еще, не менее счастли вым, хоти совсем надругойлад. Подобную возможность, кстати, мне удалось пощупать, когда я превращался в безвестного энтомолога, проводящего лето в погоне за бабочками в баснословных местах. Этот другой я мог бы зимой
классифицировать свой улов в энтомологической лаборатории музея.
Вы чувствуете себя прежде всего русским, американцем или, разуж вы живете в Швейцарии, швейцарцем?
Что ж, мне придется посвятить вас в кое-какие детали, связанные с довольно космополитическими аспектами моей жизни. Я родился в Санкт-Петербурге, в русской семье, принадлежащей к древнему роду. Моя бабушка по отцовской линии была немецких кровей, но я никогда этому языку так и не научился и не умею читать по-немецки без словаря. В первые годы жизни меня вывозили на лето в наше фамильное загородное имение неподалеку от Санкт-Петербурга. Осенью мы выезжали на юг Франции - в Ниццу, По, Биарриц, Аббацию, а зимовали всегда в Петербурге, который ныне стал Ленинградом, где по сию пору стоит наш красивый особняк из розового гранита - по-прежнему в хорошем состоянии, по крайней мере снаружи, поскольку, как известно, все тирании любят архитектуру прошлого.
Усадьба наша располагалась на равнинной местности, близкой по своей флоре северо-западному уголку Соединенных Штатов: дымчатые осинники, сумрачные ели, густые березняки, великолепные торфяные болота, разнообразные цветы и бабочки, преимущественно полярных видов. Эта совершенно безоблачно-счастливая пора жизни продолжалась до большевистского переворота. Усадьбу разрушили чересчур разошедшиеся в своем рвении кресть я не, а городской дом национализировали. В апреле девятнадцатого года три семьи Набоковых-отца и трех его братьев - были вынуждены покинуть Россию через Севастополь, старую крепость с несчастливой судьбой.
Надвигающаяся с Севера Красная армия уже начала завоевывать Крым, где мой отец был министром юстиции в провинциальном правительстве во время короткого либерального периода накануне ленинского террора. В октябре того же девятнадцатого года я приступил к занятиям в Кембридже.
Какой ваш любимый язык: русский, английский или французский?
Язык моих предков и посейчас остается тем языком, где я полностью чувствую себя дома. Но я никогда не стану жалеть о своей американской метаморфозе. Французский же язык, а точнее-мой французский, ибо это уже нечто особенное, никак не желает покориться терзаниям и пыткам моего воображения. Его синтаксис не дозволяет мне вольностей, которые самым естественным образом возникаютнадвухдругихязыках.
Я, само собой разумеется, обожаю русский язык, однако английский превосходит его в рассуждении удобства - в качестве рабочего инструмента. Он изобильной, богаче своими нюансами и в сновиденческой прозе, и в точности политической лексики. Длинная череда английских бонн и гувернанток встречает меня при моем возвращении в прошлое.
А ведь это цитата.
Да, цитата, причем в отличном переводе.
В три года я владел английским лучше, чем русским. С другой стороны, в промежутке между десятью и двадцатью годами я говорил по-английски крайне редко, даром что прочел громадное количество английских авторов, упомяну только некоторые вершинные имена: Уэллс, Киплинг, Шекспир, иллюстрированные журнальчики (<Мальчишки в книжке>). А французский я изучал с шести лет. Моя учительница, мадемуазель Сесиль Мьотон...
Как вы сказали?
Мьотон, это водуазская фамилия. А, такова швейцарка.
...родилась в кантоне Во, но училась в Париже и стала более парижанкой, нежели водуазкой, ведь в Швейцарии ее фамилия произносится чуточку иначе: Миотон. Она оставалась с нашей семьей до 1915. Мы начали с <Сида> и <Отверженных>, но подлинные сокровища поджидали меня в отцовской библиотечной. В двенадцать лет, уже в двенадцать лет я перезнакомился со всеми священными поэтами Франции. (...)
Подобно большинству Набоковых и многим русским, тому же Ленину, например, я говорил на родном языке с едва уловимой картавостью, которой нету москвичей. Грассирование нисколько не мешало моему французскому, так как даже отдаленно не напоминало прелестное раскатистое эр певиц парижских кабаре...
Которых вы знавали.
Как?.. Знавал. (Оживление в студии.)
Ия поторопился избавиться от своего эр в английском, после того как впервые услышал свой голос по радио-это была сущая трагедия. Говорил я просто чудовищно, к примеру: <Ай эм р-р-рашн>, как какой-нибудь провинциал из Руссильона. (Общий смех.) Я устранял сей дефект, пряча опасную букву за легкой нейтральностью дрожания голоса. (...)
Изгнанничество. Невзирая на всемытарства, неявляется ли оно для творческих личностей, и в первую очередь для вас, стимулирующим средством, возможностью обогатить чувственные ощущения и закалить дух?
Расскажу обо всем по порядку. После того как я сдал очень несложные экзамены в Кембридж по русской и французской литературе-тут я сделал правильный выбор, - и получил диплом бакалавра по литературе и истории, который нисколько не способствовал моим попыткам заработать на жизнь чем-то еще, помимо сочинительства, я наконец-то приступил к писанию рассказов и романов на русском языке для эмигрантских газет и журналов в Берлине и Париже, двух центров экспатриации.
Примерно в какие годы?
Я проживал в Берлине и Париже между 22-м и 39-м.
Ясно.
В одна тысяча девятьсот двадцать втором и одна тысяча девятьсот тридцать девятом. (Смех.) Я большой педант в датах.
Когда я размышляю о годах изгнания, то вижу себя и тысячи других белоэмигрантов ведущими несколько странное, но не лишенное приятности существование в материальной нищете и духовной неге, среди более или менее иллюзорных немецких либо французских туземцев, с коими большая часть моих соотечественников не входила ни в малейшие сношения. Но время от времени этот призрачный мир, в чьей прозрачной глубине мы выставляли напоказ свои раны и кичились чувственными наслаждениями, грозно содрогался, как бы демонстрируя нам, кто тут бесплотный пленник, а кто всамделишный хозяин. Это случалось всякий раз, когда приходилось продлевать какое-нибудь дьявольское удостоверение личности или получать-что занимало целые недели-визу на перемещение из Парижа в Прагу или из Берлина в Берн. Потерявшим статус граждан России эмигрантам Лига Наций выдавала нансеновский паспорт- жалкий клочок бумаги, рвавшийся на части при каждом раскрытии. Власти в британском или бельгийском консульстве стремились, сдается мне, показать, что им не важно, насколько отверженным было исходное государство - в данном случае, Советская Россия; любой беглец из своей страны заслуживал гораздо пущего презрения именно потому, что не принадлежал отныне ни к одной национальной администрации. Но не все из нас соглашались быть изгоями или привидениями. К примеру, из Ментоны в Сан-Ремо мы преспокойно отправлялись гористыми тропками, что знакомы лишь собирателям бабочек да рассеянным поэтам.
История моей жизни более напоминает библиографию, нежели биографию, то романов на русском языке между 1925-м и 1940-м, и 8 английских романов с 1940-го и по сей день. В1940 годуя перебрался из Европы в Соединенные Штаты, где стал преподавать русскую литературу. И вдруг, ни с того ни с сего, я обнаружил в себе совершенную, полнейшую неспособность говорить на публике. И тогда я решил загодя заготовить добрую сотню лекций по русской словесности.
Целых сто?
Да, что составило две тысячи машинописных страниц. Они опубликованы?
Покамест нет, но кое-что для этого делается.
Я читал лекции <по бумажке> по меньшей мере трижды в неделю, располагая эти самые бумажки на кафедре таким манером, чтобы они не очень бросались в глаза. И никто не видел, чем я там занимаюсь (смех) перед сидящими в амфитеатре студентами. Благодаря этой методе я никогда не запинался, и аудитория получала чистый продукт моего знания. Я повторял тот же курс каждый год, добавляя новые примечания, иногда какие-то анекдоты, дополнительные детали. Манускрипт в виде карточек вскоре показался мне идеальным способом всегда иметь перед глазами свою мысль... разумеется, позади забора из книг на кафедре! (Смех.) Ораторское мастерство, понятно, хромало на обе ноги, и полностью скрыть свой изьян мне не удавалось, но зато искусство мимики достигло заоблачных высот. Бдительный студент быстро примечал, что глаза преподавателя поднимаются и опускаются в ритме его дыхания. (Смех.) Подчеркну вот какое преимущество моей методы: студент, что-то прохлопавший ушами по ходу лекции, получал из моих руке горячий лист бумаги!
Позвольте задать вам вопрос, быть может, несколько личного свойства: отчего выживете в Швейцарии, в гостинице - в отеле <Палас> в Монтрё, и не живете в Соединенных Штатах? Что это, отказ от американского образа жизни? От частной собственности? Или, наконец, вы, вечный эмигрант, отказываетесь укорениться где бы то ни было?
Во-первых, почему гостиница в Швейцарии. Только потому, что Швейцария очаровательна, а проживание в гостинице облегчает уйму вещей. Мне очень не хватает Америки, ия надеюсь вернуться туда однажды, дабы задержаться там еще годков эдак на двадцать, не меньше. Размеренная жизнь в одном из университетских городков Америки ничем по существу не отличалась бы от жизни в Монтрё, где русские кто муже более шумливы, чем в американской глуши.
Неужели?
Да. Забавно, но это так. Жизнь в Монтрё бьет ключом.
Во-вторых, коль скоро я недостаточно богат-как-никто не богат в достаточной мере, чтобы наново переиграть свое детство во всех мельчайших подробностях, - то нет смысла заводить где бы то ни было постоянное жилье. Я хочу сказать, что невозможно сызнова почуять, например, вкус швейцарского молочного шоколада 1910 года. Его больше нет и природе. Пришлось бы заново строить фабрики...
Шоколадные? Шоколадные.
Да, это трудновато.
И дороговато... Мы с женой подумывали о вилле во Франции или Италии, но тотчас же во всем своем ужасе возникал призрак забастовок почто вых служащих. (Смех.) Люди солидных профессий, тишайшие устрицы, крепко-накрепко привязанные к своему родному уютному перламутру, и не подозревают, насколько такая гарантированно-бесперебойная почта, как в Швейцарии, облегчает участь автора, даже если ежеутреннее приношение состоит из нескольких туманных деловых писем да двух-трех просьб об автографе, каковые я никогда в жизни читателям не даю.
Отчего же?
Это отняло бы слишком много времени.
Ив-третьих, вид с балкона на Женевское озеро, оно же - озеро Леман. Оно стоит всех денежных потоков и вливаний, на которые похоже. Такая вот скверная метафора.
Помимо изгнания, чужбины и бездомности, какие ваши главные темы?
Помимо бесприютности... Я чувствую себя чужеземцем повсюду и всегда, это мое состояние, мое амплуа, моя жизнь. Я дома лишь в воспоминаниях, очень личных, подчас не имеющих никакой связи с географической, национальной, физической, политической Россией. Эмигрантские критики в Париже, как-и мои школьные учителя в Петербурге, были единственный раз в жизни правы, когда сетовали на то, что я недостаточно русский. Вот так.
Ну а что касается главных тем моих книг-там есть всего понемножку...
Насколько я понимаю, вы уходите от ответа? Да.
Для вас роман-это прежде всего превосходная история, не так ли? Да, вы правы, превосходная история...
(В кадре Бернар Пиво с чайником, где <чай> подозрительно напоминает виски.)
Позвольте вам налить немного чаю.
Да, только совсем чуточку, он у вас, знаете ли, слишком уж крепкий. (Смех.)
... Тут я полностью с вами согласен. Добавлю лишь, что в моих лучших романах не одна, а несколько так или иначе взаимопереплетающихся историй. И в <Бледном огне> есть такой контрапункт, и в <Аде> тоже. Я любуюсь тем, как лейтмотив не только просверкивает сквозь весь роман, но и своим отблеском подталкивает к развитию второстепенные темы. Подчас лирическое отступление оборачивается драмой на задворках повествования, а иногда происходит скрещивание метафор в лоне изысканного языка, и рождается новая история.
Считаете ли вы, что истории, придуманные прозаиками, и в частности писателем Владимиром Набоковым, более интересны, нежели истории, взятые из жизни?
Здесь важно понять вот что: непридуманные истории из жизни тоже должны быть кем-то рассказаны. И коли это автобиография, начертанная целомудренным пером бездарного сочинителя, то вполне может статься, что непридуманная жизнь предстанет довольно-таки пошлой в сравнении с чудесами вымысла-такими, как <Улисс> Джойса.
А, <Улисс> Джойса, вашего, насколько мне известно, любимца?
Да, <Улисс> - мой любимый конек.
<Набоков-это"Лолита"> - стало своего рода аксиомой. Вам не надоели за столько лет пересуды о том, что, мол, весьма значительный успех одной книжки рискует превратить вас в отца малолетней и немножко порочной девчонки?
Лолита отнюдь не <порочная девчонка>, она несчастное дитя, бедная девочка...
Ой ли!
...которую развращают, но чьи чувства так и не пробуждаются от ласк гнусного Гумберта...
Гумберта Гумберта... у которого она спросила как-то раз: мы что, так всю жизнь и будем заниматься всякими гадостями в гостиничных койках?
Вернемся к вашему вопросу. Нет, успех книги меня нисколько не раздражает. Я же не Конан Дойль, который из снобизма или просто по глупости предпочел, чтобы его знали как автора <Истории Африки>. (Смех.) Он ставил ее гораздо выше Шерлока Холмса.
Весьма занятно рассмотреть, как выражаются журналисты, проблему, связанную с нелепейшей деградацией, которую претерпел в глазах общественности мой персонаж, придуманная мной в 55-м году нимфетка. Не только распутность этой бедняжки была гротескно преувеличена, но сама ее внешность, ее возраст извращены до неузнаваемости в публикациях и иллюстрациях зарубежной прессы. Двадцатилетние -а то и старше! - девицы, придурковатые взрослые индюшки...
Да, выправи...
...и драные кошки с панели, дешевые манекенщицы-кто там еще? -даже обыкновенные преступницы с длинными ногами обзываются нимфетками или лолитами в репортажах иллюстрированных журналов Италии, Франции...
О-о...... Германии, и прочая. А уж обложки турецких или арабских переводов-вообще за границами здравого смысла!
Жаль, что вы не захватили их с собой.
О, это наиредчайшие экземпляры! (Смех.) Там изображена моложавая матрона с, как говаривали прежде, роскошными пышными формами и белокурой шевелюрой, высосанная из пальца болванами, которые не удосужились прочесть мою книгу.
В действительности же Лолита, повторяю, двенадцатилетняя девочка, тогда как мсье Гумберт - мужчина средних лет. И пропасть между его и ее возрастом создает ощущение бездны между ними, полной головокружительного соблазна и влечения к смертельной опасности.
И вот еще что: только воображение печального сластолюбца превращает в колдовское существо американскую школьницу, столь же банальную и нормальную в своем роде, как неудавшийся поэт Гумберт - в своем. За пределами маниакальной фантазии мсье Гумберта никакой нимфетки нет. Нимфетка Лолита существует лишь в неотвязных мыслях, разрушающих Гумберта.
Вот где одна из особенностей этой необычной книги, чей общий смысл так причудливо исказила ее искусственная популярность.
Хочу задать достаточно тривиальный вопрос, чтобы нам стало легче, погрузиться в новый-для нас, французов, -роман. Напоминаю - <Ада, или Эротиада>: не приходится ли Ада кузиной знаменитой Полите?
Никоим образом. Ни по какой линии Ада и Лолита в родстве не состоят. В мире моего воображения-ибо Лолитина Америка в конечном счете столь же вымышлена, как и та, где обитает Ада, - обе девочки принадлежат к разным классам, да и умственные способности у них разные. Я говорил уже о первой - пожалуй, более мягкой, более хрупкой, более милой, поскольку Ада совсем даже не мила. И я говорил Так же о временной пропасти, разделяющей Гумберта и Лолиту. Зато внимательный читатель <Ады> не найдет ничего патологического или из ряда вон выходящего в том, что четырнадцатилетний мальчишка по уши влюбляется в девочку, партнершу по детским играм. Эти подростки заходят, конечно, слишком далеко, и тот факт, что они брат и сестра, приведет впоследствии к некоторым осложнениям, которые уже предвидит моралист. Нельзя предвидеть одного-что после стольких бед и невзгод Ада со своим любовником мирно соединятся в сиянии идеальной старости; хотя легкий флер пародийности нет-нет да мелькнет там и сям в этом парадизе...
Кстати сказать, у меня не так много каламбуров, как полагают те, кто любит отлавливать их в моих книгах. Нет, нет, нет. Возможно, один-два, не больше.
А Как же сочетания: insect, incest и так далее? Но это же не авторские каламбуры! Мы еще вернемся кетой теме чуть погодя.
По моему разумению, пародийное снижение напоминает цирк, где в промежутке между выступлениями акробатов и номером иллюзиониста откалывает трюки спотыкливый клоун. Я не знаю сам, откуда у меня такая страсть к зеркалам и миражам. Знаю только, что вдесять лет увлекся фокусами. В набор <Домашняя магия> входили: складной цилиндр с двойным дном; волшебная палочка, обклеенная звездистой бумагой; колода карт, рубашки которых в ваших пальцах превращались в свиные рыла. {Смех.)
Да, да. Все эти хитроумные приспособления доставлялись вам в большом ящике из магазина Пето, что на улице Караванной возле цирка Чинизелли в Санкт-Петербурге, где все это по-прежнему существует. К набору Так же прилагался учебник чудес, разъясняющий, как с помощью ловкости рук спрятать или подменить монету. Я старался воспроизвести эти фокусы, стоя перед зеркалом, как велел учебник магии: <Встань перед зеркалом!> И отражение моей бледной и серьезной мордашки до того стало мне докучать, что я подменил себя в зеркале волчьей мордой-черной маской, делавшей меня более привлекательным. Но, увы, мне никак не удавалось сравняться в мастерстве с небезызвестным мистером Мерлином, которого по обычаю приглашали выступать на детские праздники и чьи фривольные и обманчивые заговоры-заклинания я безуспешно пытался проборматывать, следуя совету учебника говорить скороговоркой, чтобы заговорить зубы тем, кто в этот миг сьедал глазами мои руки.
Фривольная и обманчивая ворожба - вот оно, обманчивое и фривольное определение моих литературных произведений! (Смех.)
Вам не стоило в этом признаваться! (Смех.)
Впрочем, постижение ремесла фокусника длилось недолго. Хотя эпитет <трагический> слишком сильное слово, был все-таки некий трагический оттенок в одном происшествии, которое помогло мне отказаться от моего увлечения, после чего магический ящик отправился в чулан с его сломанными игрушками и скончавшимися марионетками. Вот о каком происшествии я сейчас расскажу.
Как-то раз, под вечер Светлого Воскресения, в последний детский праздник года, я не смог удержаться от соблазна заглянуть в щелку приотворенной двери - в эту одну из живых жабр мировой литературы. Кабы не эта щелка в двери, кто знает...
Вы сейчас подумали о романе (<Подглядчик любовных игр>) Роб-Грийе?
Нетолько, не только... Тамошняя дверь раскрыта настежь. (Смех.)
Итак, я пришел с целью разведать, как же идут в большой гостиной приготовления г-на Мерлина к первому номеру. И я увидел, как он приоткрывает секретер и - преспокойно, в открытую-сует бумажный цветок в ящик. И эта нарочитая фамильярность жеста вызывала отвращение-по контрасту с тонкими чарами его искусства. И все же, все же... Я-то отлично разбирался, что к чему, я - то знал, что таит в себе измятый фрак мага и чего на самом деле можно добиться при помощи магии. Эта профессиональная связь, связь двурушническая и вероломная, подтолкнула меня предупредить одну из моих маленьких кузин-Мару Ржеусскую - в каком тайнике обнаружится та роза... Роза!
... которую Мерлин изящно выхватит под занавес какого-нибудь фокуса. В самый критический момент маленькая предательница, похожая на белый бильярдный шар с черными волосами, ткнула пальцем в сторону бюро и закричала: <Амой кузен видел, куда вы ее засунули!> (Смех.) Я был еще очень юн, но воочию увидел - или мне показалось, что увидел воочию, - выражение ужаса, исказившее черты бедного волшебника.
Я рассказываю об этом случае, дабы доставить удовольствие тем моим проницательным-никогда не умел выговаривать это словцо-критикам, кто заявляет, что в моих романах зеркало и драма никогда не находятся далеко друг от друга. Посему должен добавить, что когда ящик, на который показывали ухмыляющиеся дети, был выдвинут, цветка там не оказалось. Он валялся под стулом моей соседки!
Прелестная комбинация, сравнимая с лучшими шахматными.
Очень, очень замечательная история, Владимир Набоков. А как вы объясните то, что в вашем творчестве немало эротики?
Толика эротики присутствует в творчестве каждого писателя, о коем можно говорить без смеха. То, что называется эротизмом, на деле всего лишь одна из арабесок искусства романа.
Больше всего поражаешься в вашем творчестве-особенно в <Аде> - заботе о деталях, о точности референций, о том, чтобы каждый предмет был на своем месте; все у вас продумано до мелочей и доведено до совершенства. И плюс ко всему в <Аде> все время чувствуется ваша увлеченность бабочками.
За исключением нескольких швейцарских бабочек, я придумал в <Аде> новые биологические виды, но не замахивался на новые роды, такая вот скромная деталь. Я утверждаю, что впервые в романическом искусстве были придуманы бабочки, вполне возможные с научной точки зрения-если угодно, правдоподобные. Конечно, кое-кто мог бы мне возразить, что, дескать, ублажая в себе ученого, я пользуюсь темнотой читателя в вопросе бабочек, ибо, выведи я новую породу собак или кошек для романных владельцев замка, сей подлог вызвал бы у читателя одну лишь злость, ведь ему всякий раз пришлось бы напрягаться, чтобы вообразить мифологическую четвероногую животинку, которую берет на руки Ада. Досадно, что я не попробовал изобрести новых четвероногих, сожалею, что не подумал об этом. Зато я придумал новое дерево для фруктового сада во владениях замка, а это уже кое-что.
Пора сделать передышку и посмотреть найденный в теле-визионныхархивахрепортажДаниэляКостэляовашейлов-ле бабочек в 1968 году. Сейчас мы увидим небольшой фрагмент фильма.
Я никогда не видел этого фильма.
Сейчас увидите.
В этот раз, если не ошибаюсь, вы вернулись с охоты несолоно хлебавши?
Ловля бабочек не похожа на сплошное развлечение, там бездна печали.
Можно мне спросить: вы сторонник защиты окружающей среды?
Мне кажется, что защита некоторых видов редких животных-дело замечательное. Но оно доводится до абсурда, когда к нему примешиваются невежество и педантизм. Я говорю о том же, о чем пишут сегодня газеты. Очень правильно, что стали штрафовать торговцев редкими насекомыми, которые ловят их для продажи, для продажи тем же любителям. (...) Но не верх ли нелепости, когда полевой жандарм запрещает старому натуралисту прохаживаться со старым дырявым сачком...
То есть вам?
...да, в том ограниченном пространстве, гдепорхает некая дневная бабочка, чье единственное кормовое растение - мошник.
Мошник?
Да, мошник, про которого ни один страж природы и слыхом не слыхивал!
Какие.
Это кустарник с желтыми цветками, с крупными стручками, растущий чаще всего по краям виноградников. И моя бабочка водится только там, где есть этот кустарник. Значит, охранять надо в первую голову этот кустарник, ибо и миллион ловцов бабочек не в силах истребить это небесно-голубое крохотное насекомое в таких масштабах, как виноградари, по каким-то загадочным причинам вырубающие заросли мошника вдоль берегов Роны. Никак не возьму в толк, зачем им это нужно. Тошно, до ужаса тошно глядеть на разбросанные повсюду изломанные ветки.
В других случаях появление определенного вида варьируется в зависимости от изменения времени года или зависит от продолжительности миграций, более или менее регулярных. Благодаря чему этот вид выживает.
Земледельцы со своими инфернальными пестицидами; строительство дорог; кретины, сжигающие на пустырях шины и матрацы, - о, этот запах! - вот кто истинный виновник, а неученый, без которого жандарм не отличил бы бабочку от ангела или летучей мыши.
(В кадре Пиво с чайником.) Это не фокус-покус-еще чайку не желаете?
Да, чуть-чуть. На сей раз это, кажется, кофе? (Смех.)
Нет, то же самое. Ну, тогда спасибо.
Вы написали замечательный роман <Защита Лужина>. А насколько хорошо вы играете в шахматы сами и, разуж мы заговорили о шахматах, что вы думаете о поведении вашего соотечественника Фишера?
Я был довольно сильным шахматистом. Не <гросмайст-ром>, как говорят немцы, но неплохим игроком на, скажем так, клубном уровне, способным порой заманить в западню
зазевавшегося чемпиона. Более всего в шахматах меня притягивали именно ходы-ловушки, скрытые комбинации, вот почему я отказался от состязательной борьбы на шахматной доске и весь отдался сочинению шахматных задач, сказок-загадок, каждая из которых-плод тысячи и одной бессонной ночи. Но пуще всего мне нравится сочинять так называемые задачи-самоубийцы, где белые вынуждают черных выиграть партию.
Да, Фишер-человек не без странностей. Но разве не нормально, что игрок в шахматы ненормален. Это в порядке вещей. (Смех.)
В начале века был такой великий шахматист Рубинштейн. Его забирала из сумасшедшего дома, где он бессрочно находился, карета скорой помощи и отвозила в зал кафе, где проходил турнир, а после игры отвозила назад, в его черную клетку. Он не любил видеть своего противника. Однако ж пустой стул позади шахматной доски раздражал его еще пуще. Тогда на стул водружали зеркало, и там он видел свое отражение. А может быть, действительного Рубинштейна.
А по-моему, Фишер попал в зависимость от психоанализа. Нет, что вы! Он просто гениальный игрок со своими маленькими маниями.
Вы не очень-то жалуете Фрейда, насколько я понял. Я прав? Вы не совсем правы. Я весьма ценю Фрейда... в качестве комического писателя.
Комического? Комического.
Ясно.
Невероятные обьяснения, которыми он снабжает описание эмоций и сновидений своих пациентов, - чистый бурлеск. Притом читать его нужно только в оригинале. Я не понимаю, как его можно принимать всерьез, посему-давайте не будем о нем говорить, я вас умоляю.
Политические романы тоже, кажется, не принадлежат к вашим настольным книгам?
Меня частенько спрашивают, кого я люблю или не люблю среди ангажированных или вольнолюбивых романистов моего чудесного века. Прежде всего, я не уважаю писателей, которые не замечают чудес этого века, милых мелочей жизни: беспорядочности в мужской одежде; ванную, заменившую нечистоплотные умывальники; или такую величайшую вещь, как возвышенную свободу мысли на нашем двояком Западе; и Луну, Луну... Я помню, с какой разом восторженной, завистливой и тревожной дрожью я следил на экране телевизора за первыми неуверенными шагами человека в тальке нашего сателлита. И до чего же я презирал всех тех, кто утверждал, что не имело смысла выбрасывать на ветер такую уйму долларов ради того, чтобы прогуляться в пыли мертвого мира.
Таким образом, я не терплю политизированных лоточников, писателей без тайн, несчастных, подпитывающихся эликсирами венского шарлатана.
ОпятьФрейд, вот- бедолага! Он покинул сей мир, но.....
Вместестем все, кого я люблю, знают, что только Словом, только Глаголом измеряется реальная цена шедевра. Убеждение столь же древнее, сколь верное-из тех, что на дороге не валяются. Совсем не обязательно называть кого бы то ни было по имени, мы узнаем друг друга по единомулебединому пению сквозь знаки препинания. Или же, напротив, все раздражает нас в стиле ненавистного современника, даже его многоточия.
Мне говорили, что вы не любите Уильяма Фолкнера. Честное слово, в это трудно поверить.
Не выношу региональную литературу с ее искусственным фольклором.
Мы только что говорили о каламбурах. На мой взгляд, вы много играете словами и каламбурову вас в избытке.
Каламбуры, каламбуры... По-моему, вы употребляете неточный термин. Из слов нужно извлекать все, что можно, коль скоро это единственное настоящее сокровище, которым обладает настоящий писатель. Все великие мысли во вчерашней газете, как сказал кто-то. Уж коли я люблю брать слово и выворачивать его наизнанку, чтобы поглядеть, какое оно внутри-сияющее, или блеклое, или украшенное самоцветностью, которой не хватает этому слову в его предыдущем воплощении, то я занимаюсь этим не из праздного любопытства. Изучая испод слова, натыкаешься на презанимательные вещи. Нежданно-негаданно туда ложатся тени от других слов, других мыслей и отношений между ними, потайные красоты, внезапно высвечивающие нечто за пределами оболочки слова. Серьезная словесная игра, как я ее понимаю, не имеет ничего общего ни с игрой случая, ни с заурядным стилистическим украшательством. Это открытие невиданного вербального вида, который восхищенный писатель вручает читателю-простаку, - а тот смотрит, да не видит- и читателю-мудрецу, который сразу подмечает новую грань в блистательной фразе.
Какой ваш самый плохой, а значит -лучший каламбур?
Я думал об этом, и вот что пришло мне на ум, не знаю уж почему. В Сибири есть такой старинный город Томск. Ая придумал два более современных городка: Атомски Бомбск.
Атомск и Бомбск!
Что наводит на кое-какие мысли. (Смех.) И даже вызывает смех! Может быть, не укаждого, но... Томск существовал всегда-со времени покорения Сибири. А затем возникают Атомск и Бомбск. Занятно, занятно.
Значит, это взаправду плохой каламбур, раз он всех так рассмешил. (Смех.)
Вот именно. Значит, что-то в нем есть.
И последний вопрос, одна фраза вместо резюме. Можно ли сказать, что в вас сочетаются широта знаний ученого с, я бы добавил, ироничностью художника?
В энтомологической таксономии был один укромный утолок, где я разбирался во всем досконально и где был специалистом высшего разряда. В сороковые годы в Гарвардском музее естествоведения.
А что касается ироничности художника... Нет, это не так. Ирония есть метод дискуссии, выдуманный Сократом, который пользовался им, чтобы привести в замешательство софистов. Ая глумлюсь над Сократом - в числе многих других. В глобальном смысле ирония-горький смех. Нет уж, увольте! Мой смех-добродушное покряхтывание, смех рассудка, идущий из желудка.
Великолепный финал! Спасибо, Владимир Набоков. Перевод Александра Маркевича
Интервью s i i
Роберту Робинсону
Проблеск цвета-Набоков в Монтрё
Для начала, сэр, чтобы нераздражать вас в дальнейшем, может быть, подскажете, как-правильно произносить вашу фамилию?
Позвольте мне выразить это так. Существуют русские имена, лукаво представляющиеся простыми, в чьем написании и произношении содержится ряд необычных ловушек для иностранца. Два века потребовалось, чтобы фамилия Суваров потеряла комичное среднее <а>, - следует произносить: Суворов. Американские искатели автографов, когда заявляют, что знают все мои книги-благоразумно не произнося вслух их названий, - жонглируют гласными в моей фамилии на все математически возможные лады. Особенно трогательно, благодаря трем<а>, звучит<Набакав>. Проблемы произношения приводят и к менее эксцентричным случаям. На спортивных площадках Кембриджа товарищи по футбольной команде обычно кричали мне: <Набков!> - или более остроумно: <Макнаб!> Ньюйоркцы обнаруживают свою склонность превращать <о> в долгое <а>, произнося <Кабаков>. Аберрацию <Набоков> предпочитают почто вые служащие; так что обьяснение правильного русского произношения потребовало бы слишком много времени, потому я остановился на благозвучном <Набоков>, сударением на второй согласной и рифмующемся со
Набоков. Превосходно.
Вы соглашаетесь на интервью приусловии, что они не будут спонтанными. Этот превосходный способ гарантирует, что в ваших ответах не будет скучных, неинтерес-ныхмест. Можете вы сказать, почему и когда вы приняли такое решение.
Я говорю не скучно, а плохо, отвратительно. Неподготовленная моя речь отличается от моей же написанной прозы, как гусеница от прекрасной бабочки, - или, как я однажды выразился, я мыслю, как гений, пишу, как выдающийся писатель, и говорю, как дитя.
Вы были писателем всю свою жизнь. Не могли бы вы воскресить для нас тот момент, когда вы впервые почувствовали желание взяться за перо?
Мне было пятнадцать; буйно цвела сирень; я читал Пушкина и Китса; я был влюблен в девочку, мою ровесницу, и у меня был новый велосипед (помнится, <Энфилд>) с рулем, который поворачивался рогами вниз, и тогда велосипед превращался в гоночный. Мои первые стихи были бездарными, но тогда я поворачивал тот руль, и вновь все было прекрасно. Потребовалось, однако, десять лет, пока я не понял, что по-настоящему мое - это проза, поэтическая проза, в том особом смысле, что она полагалась на уподобления и метафоры, чтобы выразить то, что хотела выразить. Годы с 1925 по 1940 я провел в Берлине, Париже и на Ривьере, после чего отправился в Америку. Не могу пожаловаться на пренебрежение со стороны кого-нибудь из знаменитых критиков, хотя, как всегда и повсюду, и там меня травили один или два случайных паршивца. Что меня приятно удивило в последнее время, так это то, что старые мои романы и рассказы, вышедшие в свет на английском языке в шестидесятых и семидесятых годах, были приняты намного теплее, чем когда они появились на русском тридцать лет назад.
Менялосьли когда-нибудь чувство радости от самого процесса творчества? Я имею в виду, острее оно сейчас или было острее раньше?
Сейчас.
Почему?
Потому что теперь пламя вдохновения мешается со льдом опыта.
Помимо удовольствия, доставляемого читателям, в чем, по вашему мнению, должна состоять ваша задача как писателя?
Задача писателя полностью субъективна: воспроизвести со всей возможной точностью образ книги, которую он мысленно видит. Читатель не обязан знать, да и, вообще говоря, не может знать, каков этот образ, потому он не может сказать, насколько книга соответствует ее образу в воображении писателя. Иными словами, читателю нет дела до целей, которые преследовал автор, Так же и автор не испытывает никакого желания интересоваться, нравится ли потребителю то, что он потребляет.
Автор, конечно, кладет больше труда на создание произведения, чем читатель-на его чтение; но любопытно знать, доставляет ли автору-то есть вам-удовольствие вынуждать читателя тоже серьезно трудиться над книгой?
Автор с полным равнодушием относится к тому, насколько глубок и остер читательский ум.
Не могли бы вы нарисовать приблизительную картину вашего рабочего дня?
Эта картина в последнее время стала смазанной и изменчивой. Когда работа над книгой в самом разгаре, я сижу за письменным столом день напролет и страдаю от фортелей, которые выкидывают всякие предметы: то очки затеряются, то прольется вино. Кроме того, теперь я нахожу разговоры
о моем рабочем дне менее увлекательными, нежели в прежние времена.
Отель принято считать временным пристанищем - в конце концов, приходится таскать с собой весь багаж, - и все же вы предпочли сделать отель своим постоянным местом жительства.
Время от времени я замышлял купить виллу. Я могу представить себе уютную обстановку, надежную охранную сигнализацию, ноне могу вообразить требуемую прислугу. Старые слуги требуют времени, чтобы состариться, а я не знаю, сколько у меня его еще осталось.
Когда-то вы подумывали о возможности возвращения в Соединенные Штаты. Хотелось бы знать, собираетесь ли вы вернуться.
Я, разумеется, вернусь в Соединенные Штаты при первой возможности. Я ленив, тяжел на подьем, но не сомневаюсь, что возвращусь с чувством умиления. Волнующее удовольствие, с которым я думаю о тропах в Скалистых горах, сравнимо только с впечатлением от русских лесов, которые я никогда больше не увижу.
Что для вас Швейцария -место, обладающее несомненными достоинствами или попросту лишенное несомненных недостатков?
Зимы здесь могут быть удручающе унылыми, и у моей борзой смертельная вражда с множеством местных собак, а так все хорошо.
Вы думаете и пишете на трех языках-какой из них предпочтительней?
Да, я пишу на трех языках, но думаю я образами. Вопрос предпочтения в сущности никогда не встает. Образы всегда бессловесны, но вдруг немое кино начинает говорить, и я распознаю его язык. Во второй половине моей жизни это обыкновенно был английский, моя собственная его разновидность -не кембриджский, но все же английский.
Работая над книгой, предлагаете ли вы жене высказать свое мнение о написанном?
Когда книга закончена и перебелена и листы ее еще теплые и влажные, жена прилежно читает ее. Она делает мало замечаний, но неизменно по существу.
Бывает ли, что вы перечитываете свои ранние вещи, и если да, то какие чувства при этом испытываете?
Собственные вещи я перечитываю по чисто практическим соображениям. Приходится это делать, когда правишь издание в бумажной обложке, которое пестрит опечатками, или проверяешь перевод, но все это некоторым образом вознаграждается. У определенных видов - выражусь метафорически, -у определенных видов бабочек сквозь надкрылья куколки начинают проступать изящные миниатюрные крылышки за несколько дней до того, как бабочка выйдет из кокона. Это трогательная картина радужно переливающегося будущего, которое пробивается сквозь оболочку прошлого, и нечто подобное я испытываю, когда погружаюсь в свои книги, написанные в двадцатые годы. Вдруг в блеклой фотографии как будто различаешь проблеск цвета, очертания формы. Я говорю это с самой что ни на есть научной скромностью, а не с высокомерием стареющего искусства.
Каких писателей вы в настоящее время читаете с удовольствием?
Я перечитываю Рембо, его изумительные стихи и трогательные письма в издании <Плеяда>. Листаю сборник неописуемо глупых советских анекдотов.
Вы очень высоко ставите Джойса и Уэллса. Не могли бы вы коротко определить, чем выделяется каждый из них?
Джойсовский <Улисс> выделяется во всей современной литературе не только своей гениальностью, но Так же новизной формы. Уэллс-великолепный писатель, но всего лишь один из многих.
Ваше неприязненное отношение к теориям Фрейда иногда напоминает мне ярость обманутого человека, как-если бы старый фокусник однажды провел вас, показав свой известный карточный трюк. Вы когда-нибудь были его почитателем?
Что за странная фантазия! Я всегда люто ненавидел венского шарлатана. Я постоянно преследовал его на темных аллеях мысли, и теперь в нашей памяти навсегда останется фигура озабоченного старика Фрейда, пытающегося открыть дверь кончиком зонтика.
Мир знает, что вы к тому же энтомолог, специалист по чешуекрылым, но, возможно, не представляет, что за этим кроется. Можете вы описать для коллекционеров весь процесс, начиная от ловли бабочек до развешивания их на стене?
Только обычные бабочки да яркие тропические ночные мотыльки вешаются в рамочке на стену между примитивной маской и вульгарной абстрактной картиной. Редкие, прекрасные экземпляры хранятся в застекленных ящиках в музеях. Что до ловли, то это, конечно, блаженство, гоняться за неописуемой красотой, озирая скалы, где они обитают, но так же большое счастье, когда обнаруживаешь среди поврежденных насекомых, что моряк присылает в старой банке из-под галет с какого-нибудь далекого острова, новый вид бабочки.
Вспоминая, что могло бы не быть Джойса-писателя, а был бы Джойс-тенор, всегда испытываешь легкое головокружение. Не были ли вы когда-нибудь близки к тому, чтобы сменить профессию? С какой бы иной ролью вы смирились?
Ода, у меня в запасе всегда было множество ролей на тот случай, если бы муза меня подвела. Первым делом - энтомолог, исследующий джунгли, затем шахматный гроссмейстер, затем теннисный ас с неотразимой подачей, затем вратарь, взявший исторический мяч, и наконец, наконец, автор груды неизвестных произведений - <Бледный огонь>, <Лолита>, <Ада>, - которые обнаружили бы и опубликовали мои наследники.
Альберто Моравиа как-то сказал мне, что, по его твердому убеждению, каждый писатель пишет только об одном, что он одержим лишь одной навязчивой идеей, которую постоянно развивает в своих произведениях. Можете вы с этим согласиться?
Я не читал Альберто Моравиа, но, несомненно, высказывание, которое вы привели, ко мне не относится. Тигра в цирке не преследует мысль о его мучителе, мои герои сьеживаются, когда я подхожу к ним с плетью. Я видел, как воображаемые деревья на всем бульваре в страхе роняли листву при моем приближении. Если у меня и есть какие-то наваждения, то я забочусь о том, чтобы не показывать этого в беллетристике.
Благодарю вас, г-н Набоков.
Не за что, как говорят в моей приемной стране.
Перевод Валерия Минушина

А вот ссылка на всю передачу (На Youtube залит только короткий фрагмент.) Можете смотреть и читать параллельно) http://www.dailymotion.com/video/x20of3m

murashov_m,

Огромнейшее спасибо, дорогой Мишель) -

за то, что не сочли за труд поместить сюда переводы) -

с наслаждением прочитал)..

кайф просто!)..

Ответ на комментарий Такахаши_Омояра # Это было несложно. Я взял с полки книгу вокобановских интервью и эссе, нашёл искомое, вбил первую строчку закавыченно в гугл и сразу нашёл целиковый текст, который и вставил сюда. Я очень люблю это интервью, не только потому, что Набоков тут говорит на милом моему сердцу французском, но и потому что это единственное (известное мне) такое длинное его телеинтервью. Хотя он всё почти читает по бумажкам, а всё равно, как Вы верно написали, даже следить за его повадками чрезвычайно интересно.

Марсель Пруст "В сторону Свана" удивительная книга! Такой язык..Слушала и почему-то все видела словно импрессионисты рисовали..
"Анну Каренину" конечно читала, но у меня с детских лет, с рассказов для детей Толстого какой-то ступор перед его произведениями..Остальные книги не читала, но постараюсь прочитать)
Спасибо!

Ответ на комментарий Коллекционерка # Спасибо, что поделились своим опытом. Я не знаю стоит ли читать все книги из списка. То, что эти книги в своё время меня впечатлили (не хочется использовать уродливое ленинское перепахали), ещё не значит, что и других они впечатлят. Это и прекрасно в чтении — его эффект непредсказуем, а законы, несмотря на все усилия науки их разгадать, покрыты завесой тайны.
Лакло — роман просто очень красивый. Не знаю теряется ли эта красота в переводе. Надеюсь, что нет.
Манн — книга обо всём на свете. Её надо читать тогда, когда никуда не спешишь. Не торопясь. Тогда она ответит на очень многие вопросы, задав одновременно не меньше.
Овидий — тоже красота слов, но и энциклопедия человеческих страстей, влечений, пороков. И ключик к пониманию всего западно-европейского искусства. Тоже не читается наскоком.
Бальзак — один из лучших романов о любви, трогательный и прекрасный. И потому уязвимый для рассудочной критики.
Стейнбек — вообще-то этот роман — продолжение «Консервного ряда» и читать стоит сначала именно первую часть. Если он не понравится, то и «Благостный четверг» брать не стоит. Это книга, дважды возвращавшая меня к жизни после ударов судьбы.
Перуц — ему удалось невероятный художественный подвиг — соединить в своей книге увлекательность и глубочайшую, пробивающую насквозь грусть.
Дар — два слова: лучший Сирин.
Кортасар — у Кортасара самая известная вещь «Игра в классики», в которой, на мой взгляд, форма, нет, даже не форма, а метод начинает преобладать над художественностью. В этом же романе так щемяще точно показано стремление человека к свободе...