«Русский» роман Перуца и сегодня, без малого 90 лет после его громкой публикации, ставит русскоязычного читателя перед дополнительной, не имеющей значения для любителей его творчества, взращенных в иных культурно-языковых реалиях, задачей — поверить его внутренним «русским» же камертоном, не фальшивит ли? Ведь не только большая часть действия «Яблочка» разворачивается в России, но к тому же и роман этот о революции, о Гражданской. Тут он вступает в сакральный, «живаговский» заказник, где встают на пути читателя тени Турбиных, героев эмигрантской прозы Сирина и Газданова. Словом, экзамен не только для читателя, но и для самого романа. Вынеся за скобки несколько фактологических ошибок (например, Петроград назван Ленинградом), простительных, если учесть какой гигантский материал пришлось перелопатить Перуцу подготовляя роман, можно сказать, что «Wohin rollst du, Äpfelchen...», роман европейского космополита, главный герой которого тоже европеец, силою общемирового оползня войн и революций, приходит в соприкосновение с Россией, в русскости своей верен, хотя речь и не идёт о реалистическом романе, бытописании послереволюционной России, которая у Перуца всё равно похожа на Испанию нач. XIX столетия в «Маркизе де Болибаре» и Силезию первой трети XVIII в «Шведском всаднике». Впрочем, характерный перуцевский почерк в описании людей на грани, в решающей ситуации всей жизни, когда счёт идёт даже не на секунды, а на мгновения отлично ложится на русский сюжет. Кроме того, внимательный читатель прочтёт немало метких, хотя скорее обобщающих страниц о реалиях тех лет.
При первом приближении «Эх, яблочко...» роман приключенческий, но скоро замечаешь, что для такового на треть раскачки и подготовки приключений многовато, а калейдоскопичность третей трети слишком пестра, чтобы сконцентрировать внимание читателя на приключениях. В чём же дело?
Кружок австрийских военнопленных клянётся между собой отомстить коменданту лагеря в России за бесчестное для офицеров обращение. На все жалобы надменный Сельжуков отвечал грубым «Paschol!» (sic!). Однако, большинство бывших пленников затягивает водоворот послевоенной мирной жизни, под разнообразными предлогами все они оставляют клятву. Лишь один Георг Витторин отрекается от многообещающей карьеры, красавицы-невесты, сестёр и угодившего в трудности отца, чтобы последовать зову мести. Начинается его одиссея в поисках таинственного и ненавистного Сельжукова, которого бросает в буре Гражданской войны от «красных» к «белым», из Константинополя в Милан. Фата моргана, лихорадка, ужас тюрьмы и фронтальной атаки, смена ипостасей и плутание на краю гибели — через всё это проходит Витторин, чтобы в конце своего пути, годы спустя оказаться один на один с призраком своего прошлого.
А всё остальное проходит калейдоскопом — вся свистопляска Гражданской войны, голода, молодых офицеров, гордо смотрящих в лицо гибели, проверенных и тёртых калачей-эсеров, знающих дело подпольной борьбы, комиссары в пыльных шлемах (Сонечка) — декорации одной, но пламенной страсти, поглотившей главного героя целиком. Классический пример ветеранского синдрома, только вчерашний солдат не довоёвывает былые сражения в поту и метаниях ночных кошмаров, а возвращается, чтобы, как говорит, один из затянутых назад и отрекшихся от прошлой жизни сослуживцев продолжить войну на свой страх и риск. На топос военной правды и тыловой лжи Перуц проецирует столь же древний топос о невозможности войти дважды в одну и ту же... Вену. Та довоенная венская жизнь ушла на век, а на обломках её шуруют ушлые спекулянты и дельцы, выбивающие из маленьких людей последние гроши. Георг Витторин с его офицерским кодексом, маниакальной верностью слову чести реликт эпохи довоенной. Ни карьерные возможности, открывшиеся в хаотичных бизнес-джунглях, оставленных Grande Guerre и опустевшим троном Габсбургов, ни новомодные пролетарские кружки с их наигранным аскетизмом и антимещанской позой его не занимают, проигрывают в сравнении с сильными, хоть и отрицательными эмоциями унижения от пережитого в лагере для военнопленных. Даже Его Величество Эрос не в силах своими уловками удержать одержимого прошлым. Возможности провести ночь наедине с очаровательной возлюбленной Витторин вынужден, по-перуцевски вынужден, предпочесть ночной поезд на восток.
А дальше следует классическая перуцевская игра с образами, неповторимая игра. Границы времени и пространства сжимаются невероятно. И напряжение достигает своего апогея. Чтобы взорваться вспышкой развязки. Всегда непредсказуемой, потому что по Перуцу зыбкость судеб, попавших в переплёт революции есть загадка до самого конца — куда ты катишься, яблочко? С какой иронией и элегантностью вырисована карьера Витторина в подпольной эсеровской организации. И каким минорным аккордом она завершается! Пошёл ли с безумно популярного в своё время романа анекдот про святых, которых бог посылает в охваченную революцией Россию. Через месяц телеграмма от Луки: «Сижу в ЧК. Апостол Лука.» От Ильи пророка. «Сижу и я. Пророк Илья». Телеграмма от Петра. «Жив-здоров. Нарком Петров». Удивительная одиссея Георга Карловича Витторина весьма схожа с этой шуткой.
Он следовал за своим чёрным гением Сельжуковым сквозь все мытарства Гражданской войны. А когда нашёл его, понял, что старая Вена ушла навсегда. Дьявол Сельжуков с его «пошёл!» уступил место в мире ужасам ЧК, фронтальным атакам братоубийственной войны, одержимости масс кровью. В новом мире бывшему офицеру царской армии, как и офицеру армии Австро-Венгрии места нет. Оба они выброшены временем на обочину истории. Много пережившие и повидавшие, утратившие честь в погоне за честью (Витторин опускается в Константинополе до состояния жиголо, настоящей тряпки), с прошлым, но без будущего. Чем же завершится их дуэль?
Перуц сохраняет интригу до последних строк...