Давно намеревался написать о франкоязычной песне. Пожалуй, пришло время взяться за ознакомление читателей с тем, что мне во французской песне симпатично. Что я сам время от времени слушаю. С чем когда-то повстречался случайно и забыть не могу.

Начать предлагаю не с Шарля Трене или Эдит Пиаф, которых все знают, а с Луиса Мариано — баскского певца, пик карьеры которого пришёлся на начало 50-ых гг.
А вот и песня, перепетая Роберто Аланьей и ставшая таким образом известной мне. Из интервью с Аланьей я и узнал о Мариано.
Мама, ты самая красивая в мире. Хоть это и странно, признаюсь, но твоё лицо мне напоминает черты ангела рая. Путешествуя, я видел красивые пейзажи, но ничего не сравнится с видом твоих прекрасных седых волос."






Брассенс стоит особняком. Когда-то во Франции я купил сборник его лучших песен на трёх дисках, и мы слушали их в машине в долгие часы путешествий. Его ирония, необычайная образность языка, насыщенного игрой слов требуют от слушателя и высокой общей культуры, знания французской и мировой поэзии и литературы вообще. Поэтому для тех, кто не владеет языком достаточно сложно оценить многие его великие песни. В основном все песни Брассенса о всепоглощающей страсти, любви скорее телесной нежели платонической, туповатом и зашоренном обществе обывателей, вере и неверии. (В "Неверующем" он признаётся: "Я не убивал, не насиловал и уже давно не ворую. Если Всевышний и впрямь существует, то он видит, что я веду себя не хуже, чем если бы был верующим.") Вот одна из песен, за которые я Брассенса чту и люблю: "La guerre de 14-18" — Первая Мировая. В ней создан образ тупого cocardier, помешанного на войне, отдающего должное другим, но признающегося в любви именно Великой войне. Ритм марша, репетитивность мелодии и примитивного припева — всё здесь пародирует ход мыслей диванных вояк, фапающих на танковые клещи, котлы и кровавую славу: "Я не намерен принижать войнушки,/ ни священные, ни гибридные войны, / ни войны, которые стесняются называться таковыми. В каждой своё очарование и свои заслуги,/ но я предпочитаю войну 1914-18. /Из своего мешка полного диковинок, / Марс наверняка при случае достанет какую-нибудь войну/ - настоящую прелесть - которая произведёт на меня сильное впечатление, / а пока я настаиваю, что моя любимая, в которой я хотел бы поучаствовать это война 1914-18"





Раз уж зашла речь о Брассенсе, то нельзя упомянуть и о другом столпе французской песни 1950-1970-ых Жаке Бреле. Он был для меня своего рода проводником в мир франкоязычной музыки, когда я только начинал серьёзно изучать язык. Теперь же я слушаю его достаточно редко. Отпугивает некоторое упоение собой — самоиронии же, напротив, не хватает. Но песню "Буржуа" я по-прежнему очень люблю. Нет более краткого и точного художественного оформления максимы о том, что взгляды молодых леваков с годами правеют. Банда молодых оболтусов показывает задницу почтенным нотариусам и кричит: "Буржуи как свиньи — чем они старше, тем тупее". А спустя годы уже сами эти оболтусы стали нотариусами и жалуются на досаждающую им шелупонь.





А вот и менее политизированные песенки. Например, комика Бурвиля:
"Фруктовый салат", про любовь к девушке-креолке, носящей это странное имя. "Ты нравишься моему отцу. Ты нравишься моей матери. Надо бы нам пожениться." Проще не бывает.





Из этой же серии замечательный Боби Лапуэнт, с творчеством которого меня познакомила моя жена. Юмор у него немного странноватый, но оттого ещё более импонирующий мне. Вот песня "Мама-рыбка". Повезло с нею детишкам. Она не орёт на них, не ругает, когда они плохо себя ведут. Мама-рыбка очень хороша. Она никогда не учит детей жизни, не пичкает их бутербродами, когда они не голодны. Мама-рыбка у неё круглый глаз, она не хмурит бровей, её детишки любят её, ведь она так мила, а я люблю её с лимоном."





В заключении Рено с его самой известной песней Laisse béton, что на молодёжном жаргоне значит "забей". (На верлане, когда первый и последний слог меняются местами. "Laisse tomber" — или, например, femme-meuf) Идол 70-ых теперь почти не выступает, а когда-то он был голосом целого поколения. Сидит паренёк в баре, никого не трогает, а тут заходит то один гопник, то другой. Эй, классные часики у тебя. Пошли выйдем. Вышли. Часиков нет. И снова. А мораль такова: если сам ты не гопник, то в барах тебе делать нечего. А то не только часов, но и обуви со штанами лишишься в одночасье.





О столпах нового тысячелетия в следующей части.