"Христос любит Церковь." И весь фильм ответом — нет, Он любит людей.
Как известно Фёдор Михайлович Достоевский формировался писательски на романах французских авторов сентиментального жанра таких как Эжен Сю и на Бальзаке. Посему свою философию в знаменитом "пятикнижии" он облекал, хоть и своеобразно, в их знакомую и испытанную форму.
Если бы Достоевский жил в ХХ веке и режиссировал фильмы, то вполне вполне возможно вместо "Идиота" поставил "Breaking the waves". Зерно идентично. Фон Триер подобно Достоевскому в "Идиоте" использует следующую схему: добро не только против всякого разумного эгоизма — абсолютное добро, святая(ой) будут признаны обществом душевнобольными. Как часто бывает в кино — необходимость объяснить самому тупому зрителю, и доктор на суде так и говорит — болезнь Бесс заключалась в доброте. История и разыгрывается в обществе, в котором технические достижения прогресса служат скорее бутафорией, а внутренняя суть пуританской общины осталась архаично ригидной. Петербург Достоевского с его сентиментальными проститутками был обществом куда более либеральным, чем деревня на западе Шотландии в 70-ые годы.
Контрасты порождают сильные эмоции, поэтому, выбери фон Триер какой-нибудь Нью-Йорк, то история бы утратила в силе. С другой же стороны, шотландская чуднáя деревенька придаёт всему действу сильный налёт сказочности, зазеркальности: отсутствие колоколов, священник проклинающий усопшего, суровые бородачи на свадьбе — надвременность сказочная. И ещё контраст последней с натурализмом как высшей стадией реализма. Натуралистичность в изображении секса и крови оттого же, что и в Ai no corrida — рассказать настоящую историю. Без навязанных средним вкусов эстетических эллипсов. Между зрителем и героями образуется особая интимность, ведь зритель в роли соглядатая уже не способен вытолкать из своего воображения связывающие его с героями сцены. Они намертво становятся частью их образа.
Итак, сказка для взрослых. И разбивка на главы с музыкальными интермеццо подчёркивает это, держит взрослых на волне знакомого им хитового набора 70-ых, одновременно компенсируя отсутствие музыки в самих главах. Точнее музыка-то звучит почти всё время — это голос Бесс, которая или разговаривает сама с собой в церкви или лопочет что-то отвечая почти всегда одно и тоже, такая вот песня. И когда Бесс умирает, фильм захватывает пустота — настолько зритель привыкает к этой её песне.
В чём же главный посыл фильма, кроме понятного Amor vincit omnia. Крестная любовь, крестный путь, такая эманация князя Мышкина, а он уже был в своё время Христом явившимся в наш мир. (Во всяком случае такова была первоначальная задумка Достоевского). Бесс же приходит спустя ещё столетие и единственное почему эта история не теряет последние временные ориентиры — существование "больничного мира" рационализма. В XIV веке в какой-нибудь богемской деревне этого фактора уже не наколдовать бы. А так как показано в фильме — это две точки — мир архаики и мир прогресса. И Бесс (добро) между ними, но ближе к миру архаики. Доктор (такая Аглая) её прогоняет, хоть и заинтересован и любит. Упрёки вдове брата можно толковать в том же ключе. Бесс — дитя архаики, дитя своей матери. Архаика живёт контрастами рая и ада. Любовь и всепрощение — не для неё все эти сопли. Уже в самом начале это становится ясно, когда Бесс представляет своего жениха, а он чужак. Председатель общины замечает — мы это не приветствуем. И становится ясно, что система скорее отрубит часть самое себя с чужаком, нежели попытается их интегрировать. Лишенная колоколов церковь — вырванный язык, болтовня пастора чудовищно нема и только в самом конце фильма со звоном в небесах евангельская проповедь обретает голос.
Breaking the waves — высказывание весьма радикальное, призванное встряхнуть, надавать зрителю оплеух, вытянуть его за уши из комфортной зоны возрастных ограничений и расхожих эстетических приёмов. Реалистично сделанная сказка-притча о святости обречённой на мученическую смерть среди двух разбойников в любой даже самой причудливой общественно-политической формации. Добро — иррационально. Попытки закабалить добро традициями и обрядами приводит в конце концов к отказу от добра. (Как в случае со священником, бросившим обессилившую Бесс у порога церкви.)
До нас не достучаться иначе.
[400x205]