Пелагея думала, что Зимний дворец пахнет розами и натёртым воском паркета. В первый же вечер, поднявшись по чёрной лестнице в свой угол под крышей, она поняла, что пахнет он совсем иначе, и запаха этого не забыла до самой старости.

Вид Зимнего дворца в начале XIX века
Ей было шестнадцать, и до того дня она знала только два мира. Первый был отцовской избой под Тверью, где пахло печным дымом, кислым хлебом и коровьим теплом. Второй был дорогой, по которой её везли в столицу почти месяц. Дворец в её мыслях стоял выше всякого запаха, как икона в окладе. Мать крестила её на прощание и повторяла, что у государя всё чистое, всё в золоте, всё как в раю.
Первое, что ударило в нос на служебной половине, было совсем не розами. Пахло горелым салом. В узких коридорах, где сновала прислуга, горели не восковые свечи, а сальные, и от них тянуло жжёным жиром, будто от плохо вытопленной печи. Копоть оседала на стенах тонким серым налётом, и его каждую неделю оттирали, а он возвращался.

«Что морщишься?» - спросила старуха, встретившая её у поворота лестницы. Это была Ефросинья, истопница, прослужившая при дворце без малого сорок лет: «Воск наверху, в парадных залах. А нам с тобой светит сало. Привыкай, девка. Дворец пахнет не тем, что глазами видишь.»
Пелагея тогда не поняла этих слов. Она запомнила их, как запоминают чужую присказку, смысл которой доходит поздно.

Парадная гостиная в Зимнем дворце
Потом был холод и жар одновременно. Огромные печи, спрятанные в толще стен, гнали тёплый воздух по особым каналам, и там, где он выходил, стоял сухой, чуть угарный дух горящих дров. Дрова возили возами, складывали в подвалах, и весь низ дворца пропах смолистым деревом и золой. В иных комнатах от печей першило в горле, в иных зуб на зуб не попадал. Пелагея быстро научилась угадывать по запаху, где недавно подкинули поленья, а где топка едва тлеет.
К концу первой недели она узнала запах, о котором дома не говорили вслух. Канализации в дворце не было. В каждом закутке, в каждой нише за ширмой стояли ночные вазы и судна, и по утрам их выносили по чёрным лестницам. Сотни людей жили под одной крышей, и всё, что оставляла эта жизнь, стекало и копилось где-то внизу, в ведёрках и лоханях. В жаркие дни, когда печи не работали, а окна держали закрытыми, этот дух поднимался снизу вверх, тонкий и упрямый, и его пытались забить чем придётся.
«Учись нюхать, а не нос воротить», - сказала Ефросинья, застав её однажды позеленевшей у лестницы.: «Тут есть один запах, девка. Его не перебьёшь ни уксусом, ни ладаном, ни свечкой. Его ты узнаешь последним. И когда узнаешь, поймёшь, чем этот дом дышит по-настоящему.»
«А какой он?» - спросила Пелагея.
Старуха только усмехнулась и пошла проверять свои печи.

Бал в период правления Николая I в Зимнем дворце
С того дня Пелагея стала гадать. Она решила сначала, что старуха говорит про нечистоты, про тот самый упрямый дух снизу. Но нечистоты пахли слишком просто, слишком понятно, и она чувствовала, что Ефросинья имела в виду не это.
Особенно тяжело становилось после балов. К вечеру в парадные залы съезжались сотни гостей, и от множества разгорячённых тел, затянутых в мундиры и корсеты, шёл плотный человеческий жар. Мылись тогда редко, полную ванну считали делом хлопотным и не всякому доступным. Кавалеры танцевали в суконных мундирах, дамы кутались в тяжёлые ткани, и к полуночи над блистающими залами висел запах пота, пудры и разгорячённой кожи. Пелагея, прибиравшая наутро, находила его в занавесях, в обивке кресел, в самом воздухе, который никак не выветривался.
Тут-то она впервые и увидела флакон. Одна из старших горничных обронила его на ковре в проходной комнате: маленький гранёный сосуд с притёртой пробкой, а внутри светлая жидкость. Пелагея подняла его, отвернула пробку, и в лицо ей ударил тонкий, острый, ни на что не похожий аромат. Так пахла не изба, не дворец, не церковь. Так пахло что-то далёкое и чужое.
«Французские духи», - сказала горничная, забирая флакон почти с испугом: «Из Парижа привозят. Дорогие, страсть. Их господам подают, чтобы платок надушить.»

Пелагея долго не могла забыть тот запах. Ей казалось, что вот он, настоящий дух дворца, тот самый, о котором говорила Ефросинья, только спрятанный высоко наверху, куда её не пускают. Она даже обрадовалась, что разгадала загадку старухи.
«Дура ты», - сказала Ефросинья, когда Пелагея поделилась с ней своим открытием.: «Духи ничего не значат. Ими не пахнут, ими прячутся. Капнут на платок, чтобы соседа не чуять да себя. А под платком всё то же. Нет, девка, я про другое.»
Пелагея снова осталась ни с чем.
Зато она узнала другие запахи, о которых во дворце вслух не говорили, но которыми он был пропитан до самых балок. От лакеев пахло кожей, ваксой и сбруей, потому что многие ходили ещё и в конюшни. Из кухонь, вынесенных далеко от залов, чтобы чад не доходил до господ, тянуло жареным луком, топлёным маслом и подгоревшим сахаром. А по коридорам, что вели к придворным церквям, плыл сладкий и густой дух ладана, и после долгой службы он оседал в волосах и в одежде так, что не выветривался до вечера.
И поверх всего этого стоял запах, который Пелагея полюбила больше остальных: запах можжевельника. Каждое утро Ефросинья брала жестяную плошку с тлеющими углями, клала на них сухие можжевеловые веточки и обходила коридоры, окуривая углы. Смолистый горьковатый дым расходился по проходам, и на время он побеждал и сало, и нечистоты, и человеческий жар. Иногда в плошку добавляли уксус, и тогда воздух становился резким и чистым, как после грозы.

«Вид Фельдмаршальского зала в Зимнем дворце», написанная русским художником Сергеем Константиновичем Зарянко в 1836 году
«Зачем это?» - спрашивала Пелагея.
«Чтобы хворь не заводилась. И чтобы дышать можно было», - отвечала старуха. Но Пелагея замечала, что окуривала Ефросинья не только для чистоты. Она ходила с плошкой вдоль стен и всё принюхивалась, всё водила носом у печных отдушин, будто искала что-то одной ей понятное.
«Сажа», - сказала она однажды тихо, скорее себе, чем девушке.: «Копится в трубах, в каналах этих. Годами копится, а чистить некому. Полыхнёт когда-нибудь так, что весь Париж со своими духами не потушит.»
Пелагея не придала этому значения. Мало ли что бормочет старуха, которая полжизни провела у печей и боится огня, как иные боятся воды.
Шли месяцы. Пелагея привыкла ко дворцу так, что перестала различать его запахи по отдельности, как перестают слышать тиканье часов в комнате. Она уже знала наизусть, где пахнет ладаном, где ваксой, где горелым салом, а где тем самым, снизу. Она даже начала скучать по деревенскому дыму и коровьему теплу и стыдилась этой тоски, как стыдятся чего-то простого и стыдного.
Осенью тридцать седьмого года по дворцу поползло что-то новое и тревожное. В одном из коридоров у Фельдмаршальского зала стало тянуть угаром сильнее обычного. Запах был не как от печи, а какой-то сухой, тлеющий, будто где-то в стене медленно ходил жар.
«Чуешь?» - спросила Ефросинья, остановив Пелагею за руку. Лицо у старухи было серое.
«Печь, наверное, недосмотрели», - ответила девушка словами, которые слышала от других.: «Тут всегда так.»
«Не всегда», - сказала Ефросинья.: «Так пахнет, когда деревяшка в стене тлеет, а найти нельзя. Я это раз в жизни уже нюхала.»
Она ходила потом к дворцовому начальству, что-то говорила, чего-то просила. Её выслушали и отправили обратно к печам. Старая истопница знает своё место, а дымоходы во дворце проверяют без неё.
Вечером семнадцатого декабря запах угара стал невыносимым. А потом из-за деревянной перегородки у Фельдмаршальского зала вырвался огонь.

На картине Пьера Мари Жозефа Верне запечатлен грандиозный пожар в Зимнем дворце, который произошел 17 (29) декабря 1837 года
Он шёл по тем самым каналам, по которым столько лет тёк тёплый воздух, по забитым сажей трубам, по сухому старому дереву перекрытий. Он шёл быстро и жадно, и остановить его не могли ни солдаты, ни водовозы, ни сам государь, который приказал спасать людей и выносить всё, что успеют. Пелагея бежала по чёрной лестнице вместе с другими, задыхаясь от дыма, и в руках у неё почему-то оказался тот самый гранёный флакон, подобранный когда-то с ковра. Она сама не помнила, как его схватила.
К ночи её вынесло на Дворцовую площадь вместе с толпой прислуги, солдат, лакеев и придворных. Дворец горел, освещая снег красным. Огонь бушевал так, что снег таял на камнях, и над всей площадью встал один огромный запах, которого Пелагея никогда прежде не слышала целиком.
В нём было всё сразу. Горело дерево, и это был запах печей и дров из подвалов. Горел воск верхних залов и сало нижних коридоров. Горели ткани, впитавшие пот тысяч балов, и ковры, и ладан дворцовых церквей, и можжевеловый дым, годами оседавший в стенах. Всё, чем дышал этот дом сорок лет, поднялось теперь к чёрному небу единым столбом гари, горьким и человеческим.
И тогда Пелагея поняла, о чём говорила старуха.
Ефросинья стояла рядом, без платка, с закопчённым лицом, и смотрела на огонь сухими глазами.: «Вот он, девка», - сказала она, не оборачиваясь. «Тот самый запах. Его не перебьёшь ничем. Так пахнет, когда дому приходит конец.»
Огонь бушевал около 30 часов, а перекрытия тлели почти трое суток. Выгорело почти всё внутреннее архитектурно-декоративное убранство.
Дворец отстроят заново, всего за полтора года, и он снова будет сиять, и в его покоях снова будут звенеть флаконы французских духов, всё более модных, всё более дорогих. Но Пелагея, до старости прожившая при новом дворце, знала правду, о которой не писали в книгах о дворцовой роскоши.
Зимний дворец николаевской поры пах не Парижем и не розами. Он пах салом и воском, дровами и нечистотами, потом сотен людей и ладаном, можжевельником и кожей, и в этом густом, тяжёлом, живом духе было куда больше настоящего, чем в любом надушенном платке. Французские духи пришли позже не для того, чтобы сделать дворец чище. Они пришли, чтобы избавить господ от необходимости чувствовать, чем на самом деле дышит их дом и те, кто его топит, чистит и выносит по чёрным лестницам.
Флакон, спасённый из огня, Пелагея так и не открыла больше ни разу. Он стоял у неё на полке до самой смерти, пустой и гранёный, и пахло от него не Парижем, а тонким, въевшимся навсегда запахом гари.
Флакон, который Пелагея вытащила из пламени, так и остался закрытым до её смерти. Он стоял на полке пустым и гранёным, источая не парижский аромат, а стойкий запах гари, который впитался в него навсегда.
Пожар в Зимнем дворце случился 17 декабря 1837 года; его причиной стало возгорание в перекрытиях у Фельдмаршальского зала, связанное с устройством отопления и дымоходов.
