[486x323]
* * *
Говорили “вцепись”,
повторяли “держись”
Как за буйный шиповник – руками
Но меня не хватает,
совсем не хватает на жизнь
От нее заслоняюсь – стихами

А еще не хватает,
совсем не хватает на смерть
Сохрани меня, Господи!
Помоги не сорваться, суметь
Уцепиться за чахлый,
ползущий по склону кустарник

* * *
Ты говоришь, что пьян и болен,
Не слышит русский человек
Звон потонувших колоколен
Со дна своих нечистых рек

Но может, сила есть в бессильи
В косноязычьи – Божья речь
Живое золото России
Удастся все же уберечь

* * *
Природа поэтического дара, безусловно, надмирная. Иному писателю достаточно своей внутренней вселенной, в которой отражается окружающий его мир. Другому – необходимо перевоплощение, переселение в иные миры и души, подчас самые обычные и “понятные” – чтобы посмотреть “изнутри”, заговорить языком разнообразных персонажей нашей обыденной жизни. Происходящее подчас напоминает диковинное театральное действо, в котором “пир во время чумы” соседствует с молитвенной сосредоточенностью, красота граничит с уродством, а радость с ужасом. И все это объемлет талант художника. Отвлекаясь на другой жанр, вспомним прозу Михаила Булгакова, рассказы Зощенко или “Доктора Живаго” Бориса Пастернака.

Стратановский – легенда ленинградского “стихотворного подполья” 70-х–80-х годов, один из самых поразительных русских поэтов, пишет нелегкие стихи: они необычны и в своем построении, причудливы в содержании. Он, по слову Юрия Кублановского, “оригинально совместил деформацию – с неподдельной гармонией, гротеск – с лиризмом, сарказм – с теплом”. Сергей Стратановский, на мой взгляд, прежде всего поэт мучительной человеческой боли, его духовный опыт и бесстрашное поэтическое зрение таинственно преображают “ад бытия”, за которым нам бывает так трудно разглядеть Божий Промысел. Этот поэт не отворачивается от жизни, но сострадает ей, надеясь и веря.

Павел Крючков, редактор отдела поэзии журнала “Новый мир”



* * *
Туринская плащаница

Говорят, что подделка,
но тогда до какого паденья
В морок черный
дошел тот алхимик ученый
И художник искусный,
оскорбивший деянием гнусным
Муку крестную Господа
2004


* * *
С болью наедине
С Богом наедине
Страшно остаться мне
Зверю Его охот
Рыбе Его тенет

* * *

Верующий стукач

Стучать бесстыже, неуклюже
На своих сослуживцев,
на соседей по коммуналке
Денно и нощно строчить,
а потом со слезами молиться
В участковой церквушке
и трехрублевые свечи
Ставить к иконам в надежде
На спасенье души...

Как там у Блока?
Мол, и такой ты, Россия
Всех краев заграничных...
И дальше по тексту привычному

* * *
Пляж погибших внезапно
когда океанский язык
Все слизал в один миг:
не осталось ни пестрых палаток
Ни самих отдыхающих. Краток
Был их отдых,
и смерть оказалась — врасплох

А на пляже соседнем
отдых не так уж и плох
Оказался. Его миновало несчастье,
Здесь дымят шашлыки
и гитара звенит под луной
Мы приехали в отпуск.
Не лезьте с бедой и виной
Жаркий кайф не студите
2002

* * *

Строки к историку

Перепись мертвых, исчезнувших
делается для живых,
Перепись их поступков
великодушных и жалких,
Память об их дыханьи
трудном, в бушлате стужи,
Память об их архивах
в пламени воровском.
Нынче ютятся их вдовы
в нищенских комнатухах,
Дарят друг другу иконки,
христосуются на Пасху,
Спрашивают у историка:
“Веруете или нет?”
Шарить в углах беспамятства
и находить свидетельства
Жизни давно утраченной,
списанной на утиль,
Шарить в стране беспамятства –
вот ремесло историка.
Дело разведчика Божьего,
праведный шпионаж.
1977

* * *
[700x467]