Сейчас вал литературы захлестывает. Переводить некому, времени мало, денег мало, квалификация упала ниже нижнего. И даже очень даровитому человеку некогда оторваться и почесать в затылке: «А что же у меня получилось здесь, что эта бредятина означает?» Кто-то великий сказал: все ошибки проистекают не от незнания текста, а от непонимания ситуации. Сейчас, казалось бы, проще: есть заграница, есть энциклопедии электронные. Но нет времени. Кроме того, изменилось само отношение к действительности. Заграница перестала быть другой галактикой. Автор как бы отчасти приблизился к тебе — исчез чудовищный пиетет перед ним. И это хорошо, но эта раскованность невольно порождает опасную химеру под названием «и так сойдет».

 

Я знаю, что некоторые крупные писатели устраивают нечто вроде питомника, фермы. Собирают переводчиков на семинары, поят-кормят и рассказывают, как надо переводить. Для меня это дикость абсолютная, хотя я понимаю, как больно автору отдавать свое детище в чужие руки. Но из творческого процесса выдирается какой-то таинственный интим, который и есть сладостная суть переводческой деятельности. Или переводчик пишет автору: спрашивает, дескать, у вас тут вот такая игра смыслов, а у Сарамаго, скажем, сплошные игры — как лучше бы это перевести — так ли, сяк ли? Немного смешно, потому что все варианты этих игр должны проноситься в мозгу переводчика со скоростью нервного импульса. Это физиология.

 

Переводить немилое, несозвучное тебе, как бы ты ни владел техникой, — это пытка, каторга и галеры. Хотя перевод крупной прозы — это ведь и так галеры. Он требует ритмичности, ежедневных равномерных упорных усилий. Зато как прекрасно переводить стихи — зажегся, оплодотворил и отпал.

 

Ориентироваться нужно в основном на ритм. И обязательно помнить про границы авторской фразы. Это святое, как руки помыть перед обедом. Нужно помнить, чем ты занят: ты переводишь книгу из системы одного языка в систему другого. Языка и литературы. Это не всегда проходит мирно и гладко. Иногда ты с ним вступаешь в конфликт — я это называю «хруст». Иногда очень злишься на авторов. Ходишь, мучаешься. От несовпадения ракурсов, от разной логики, порой и от небрежностей его. Если кто-то в этот момент спрашивает, мол, чем тебе помочь, на полном серьезе отвечаешь: нужен осторожный, сметливый, физически крепкий человек, который прокрадется к автору и несколько раз сильно ткнет его головой о стол, приговаривая: «Не пиши так, сука! Не пиши! Ты вот пишешь, а люди страдают!»

 

Страшнейшее заблуждение — думать, что можно переводить по слову, по фразе. Это ведь не лото, где закрываешь клеточку за клеточкой. Единица перевода гораздо крупнее, чем слово: это фраза, или абзац, или даже целая книга. Ставить слово к слову — это механика, а должна быть химия. Взять хотя бы Сарамаго — его невозможно перевести дословно. Потому что у него идет бесконечное выламывание, расплющивание идиом. Порой, чтобы приблизиться вплотную, надо далеко отлететь.

 

Мало, мало платят за тяжелейший труд. Я давно хочу создать Госкомперевод, военизированную структуру! Говорю иногда, что нужны бронекатера и вертолеты, потому что одними мотострелками дело художественного перевода в России не поправить! Работа переводчика сродни профессии акробата — в том числе и потому, что прошлые заслуги роли не играют: надо каждый день выходить на манеж и крутить заднее сальто. Эта работа требует физических усилий и быстрого соображения. И оплачивают эту тяжкую работу не вполне адекватно. Ведь не только вы росли и учились на переводах Голышева, но и многие олигархи. И вспомнили бы они — те, которые иногда говорят, что любят иностранную литературу, что эти книги для них перевел Виктор Петрович. И выдали бы ему какой-то грант, премию какую-нибудь учредили.

 

Непонятно, что делать с матом в литературе. Можно писать всеми буквами, можно точечки ставить во фразе, а лучше всего обозначать интонационно, кто кого куда послал и кто кого на чем вертел. Я не люблю матюги в переводе не из целомудрия, а потому, что вместо Севильи получим Мытищи.