Сегодня 11 лет, как ее не стало. Пишу эти строки в Лондоне, который она не особо-то жаловала. Этот город навсегда остался в ее сердце незаживающим шрамом. В Лондон ее не пустили в 1956 году. Большой театр тогда поехал, а она осталась. Ровно 70 лет назад. Про себя она была уверена, что это происки Улановой. Их же все время сравнивали, стравливали, ссорили. Может, кто-то пустил слух, что Галина Сергеевна ходила в ЦК? Мол, это мои последние гастроли. Хочу быть одна.
Плисецкая рассказывала мне это в баре Хемингуэй в Ritz. В полутьме, как угли, горели ее глаза. Маргарита, готовая перебить стекла в квартире критика Латунского.
- Вы не верите в это?
- Но ведь нет же доказательств, Майя Михайловна.
- А мне не нужны доказательства. Просто я знаю, что это так.
Но в книге она не осмелилась об этом написать. Написала только, что три «Лебединых», которые она станцевала тогда были лучшими в ее жизни. Такого отчаяния, такого нерва, такого исступления в ней не было ни до, ни после. Вся невозможность побега, вся обреченность и гибельность неволи была в ее танце.
А что делалось при этом в зале, словами не описать. Ее даже к себе вызывала Фурцева на инструктаж.
- Майя, вы должны что-то сделать со своими поклонниками?
- Что, Екатерина Алексеевна?
- Они ни должны реагировать так бурно.
Тогда яростные аплодисменты балетоманов были единственной возможностью протеста, манифестацией солидарности с опальной балериной, вызовом советской системе удушения, подавления, запретов. «Браво, Майя» , - скандировал зал Большого театра. И было понятно, что эти люди, наэлектризованные ее танцем, готовы на все. Им ничего не страшно. У них есть их кумир. «Веди нас!» Но куда могла повезти ее Одиллия/Одетта? В свой картонный замок или к озеру из тюля и марли? А когда она исчезала в этом синем мареве, и мы в последний раз видели взмах ее гениальных рук, зал застывал будто в каком-то онемении, не веря своим глазам. Неужели это было в нашей жизни? Но было, было…
В Лондон она приедет спустя несколько лет, когда под личное поручительство Хрущева, ее стали выпускать за границу. Но ожидаемого триумфа не получилось. Рецензии были надменно насмешливые : “Мадам Пли пожаловала!». В заочной дуэли двух великих балерин англичане предпочли все-таки Уланову.
На эту тему у меня был разговор с Вадимом Моисеевичем Гаевским. Он любил Майю, но логику англичан понял и принял. Улановская Джульетта идеально соответствовала образу верной подруги военного времени. Стойкость, кротость, молитвенно сложенные руки, гамлетовский плащ, развевающийся за плечами в знаменитой сцене бега навстречу судьбе…
Майя была другой. Не Джульетта, какой ее сочинил Прокофьев, скорее леди Макбет или Катарина из «Укрощения строптивой», но таких балетов тогда в репертуаре Большого не было. От безвыходности и репертуарного голода Плисецкая возьмется танцевать Джульетту, но удачей это не станет. Сравнение с Улановой было неизбежно. И не в ее пользу. Нет, категорически не везло Плисецкой с англичанами.
И даже, когда на ее 80-летний юбилей Ковент Гарден задумал на деньги Аль Файеда устроить в ее честь Гала, то и тут не обошлось без досадных промахов. Буквально в самом начале концерта на сцену выпорхнул танцовщик, сделал антраша и рухнул, как подкошенный. Зрители охнули. Занавес поспешно закрыли. Танцовщика с порванным ахиллом быстренько отволокли за кулисы. Пока в зале царил полумрак и зрители в растерянности перешептывались, Майя, встретившись с моим сочувственным взглядом, только пожала плечами и сухо сказала: «Это Лондон!».