"В молодости кажется – впереди целая жизнь, длинная, как дорога без конца. Можно откладывать, можно ошибаться, можно жить «потом». А потом вдруг наступает момент, когда человек оборачивается – и видит не дорогу, а уже пройденный путь.

И в этом взгляде назад есть не только благодарность. Есть тишина. Есть вопросы. Есть боль от того, что уже не исправить."

«Если бы всё вернуть, я бы попытался освоить мастерство актёра не потом, а в студии МХАТ… И потом, если человек не знает философии, он не может быть актёром. Я очень многое вначале упустил. Если бы я начал жить сначала, я бы повторил всё в точности до наоборот…

Ну а театр? Вот... Тут посложнее... Крепко держался за БДТ, за Товстоногова, полагая, что ничего лучше нет. Может быть, я и не ошибся. Рисковал Казаков, Даль, Юрский и многие-многие другие, перепробовали себя в других театрах, в режиссуре в поисках абсолютной театральнои истины. А я... С пятьдесят девятого года в одном театре.

Полагал, что истину эту найду, не сходя с места... Да, бывало, и приближался к ней , к этой истине, но, в общем-то, не очень часто.

Мои родители. Что такое были мои родители? То есть как на них смотрели, как к ним относились окружающие?

Отец – из грузинских крестьян, из села Карби Горийского уезда. Правда, они там все называют себя дворянами. «Мы все дворяне. Ираклий! Ты дворянин? – говорит простой крестьянин другому. – Ты работал когда-нибудь?» А тот отвечает: «Нет, никогда не работал! Я дворянин!» – и показывает на руки: черные, скрюченные, все в мозолях от работы.

Отец окончил два факультета, стал директором Политехникума связи. Студенты за глаза называли его Сфинкс.

Мама – дочь церковного архитектора. Доктор наук. Соседи по квартире деда, ставшей коммунальной : Ася, Костя, Агафья, Марья Исаковна... Со всеми были дружны. Постепенно население уменьшалось, постепенно соседи переезжали на кладбище...

Старый актер на сцене отвратителен.

Дышу с трудом, хожу с трудом, фактически никому не нужен. Старый актер, сказал Станиславский , на сцене отвратителен. И это правда, я это чувствую. Ну а не на сцене? В жизни-то как? Внукам, Маринике и Тимофею, нужен ли?

Тут недавно Мариника (внучка) спрашивает:

– Дедуля, а как ты стал великим артистом? Балда этакая! Значит, от кого-то слышала... Глупость невероятная! Великий –это Смоктуновский , Луспекаев, Симонов, Меркурьев, Хмелев, Борис Ливанов... и прочее, и тому подобное.

Ну, как ей объяснить, что слово «великий» приложимо к очень и очень немногим.

Я ей сказал: – Да никакой я не великий. Я, может быть, неплохой актер, хороший , вероятно, но внутренних сил, способных разбудить во мне Симонова или Смоктуновского, – нет. Недаром я уперся и наотрез отказался репетировать Короля Лира шекспировского!

В концепте, наряду с безысходностью судьбы маленького, да что маленького – просто обычного гражданина, подавляемого волей великого государства, его тяжестью, человека, сходящего с ума от безысходности у подножия памятника Петру с простертою рукою, – надо что-то противопоставить – все-таки жизнь прекрасна! Прекрасна!

И это правда! Летние ясные утра, смех ребенка, шелест листвы, прекрасные ночи, полные любви... Запах свежеструганных досок, пирогов с капустои – да все, все прекрасно!

И провалитесь вы с вашими великими думами!»