Сегодня День снятия блокады, и мой книжный обзор "по заявкам" сегодня представлен книгой Гаррисона Солсбери "900 дней".

Американский журналист и историк, лауреат Пулитцеровской премии Гаррисон Солсбери, во время Великой Отечественной войны работал корреспондентом в Советском Союзе. В январе 1944 года он побывал в Ленинграде, только что освобождённом от блокады. Посещение нашего города потрясло его и сподвигло написать книгу о событиях блокадных дней. 25 лет журналист изучал архивные документы, собирал материал и создавал одно из самых значимых произведений о блокаде.

Первое издание, под названием «The 900 Days: The Siege of Leningrad», вышло на английском языке в 1969 году. На русском книга впервые была опубликована в Нью-Йорке в 1973 году, а в России – лишь спустя четверть века после выхода первого издания на английском – в 1993-94 годах, когда и Советский Союз уже распался. Эта задержка весьма показательна и говорит о дефиците правды на данную тему в СССР (достаточно вспомнить цензурные купюры в «Блокадной книге» Адамовича и Гранина), и этот дефицит, по-видимому, сохраняет свою актуальность и сегодня. Впоследствии «900 дней» Солсбери несколько раз переиздавались в России.

Да, Солсбери не пережил трагедию блокады изнутри, но он воспринял её глубоко и сумел не только передать её масштаб, но и символически осмыслить. Его труд ни в коем случае не заменяет «Блокадную книгу», но во многом её дополняет. Он рассказывает о тех же событиях, с не меньшим уважением и трепетом к переживавшим гуманитарную катастрофу ленинградцам, но всё-таки – под несколько иным ракурсом. Блокадники подтверждали правдивость его описаний.

Известный радиоведущий Виктор Татарский, который десятилетиями вёл передачу «Встреча с песней» и сам прошёл в детские годы через всю блокаду, отмечал аутентичность «900 дней» и даже начитал и записал аудиокомпозицию на основе этой книги. Судить о её значимости можно также потому, что она входит в число изданий Президентской библиотеки.

Чарльз Перси Сноу, английский писатель, учёный и государственный деятель, так о ней выразился: «Ни один другой западный автор не смог бы так хорошо описать эти события».

Серджо Леоне, вдохновившись этой книгой, собирался снять фильм о блокаде. Это было грандиозное начинание, которое и поныне считается одним из самых громких нереализованных проектов. Съёмки предполагались в течение двух лет, бюджет стоил 100 миллионов долларов (по тем временам это было сравнимо с «Терминатором-2». Режиссёр собрал творческий «звёздный» состав: исполнитель главной роли – Роберт Де Ниро, композитор - Эннио Морриконе, оператор - Тонино Делли Колли. Это должно было быть первое масштабное творческое советско-западное сотрудничество в разгар перестройки, которое и планировалось режиссёром как мост между двумя культурами. По трагической случайности, Серджо Леоне внезапно скончался от инфаркта за два дня до окончательного подписания договора.

«900 дней» Солсбери – это документально-художественное произведение – жанр, в котором строгая документальная основа сочетается с приёмами художественной литературы. Историческая хроника, с датами, именами, цифрами, деталями приказов, но не бездушно-сухая, а погружённая в драму людей и их повседневную жизнь. Автор не просто перечисляет факты, а создаёт напряжённое, «пронзительное» повествование. Он так выстраивает материал, чтобы читатель эмоционально переживал происходящее. Даже описывая крупномасштабные процессы, Солсбери фокусируется на конкретных людях. Их истории делают масштабную гуманитарную катастрофу близкой и понятной читателю. Он создаёт целостный и глубокий образ трагедии и подвига.

Но не только о повседневной жизни ленинградцев говорится в книге. Немалое внимание автор выделяет оценке действий высшего руководства, много пишет о предпосылках случившегося – что-то было неизбежно, чего-то можно было избежать, к чему-то лучше подготовиться. Поступки одних военачальников были разумными и самоотверженными, другие боялись разгневать начальство, что приводило к ещё большим жертвам в городе, хотя можно было обойтись без них. Некоторые трактовки событий, касающиеся стратегических решений советского командования, временами могут отличаться от оценок российских историков.

«900 дней» начинает свой рассказ с последних мирных дней 1941-го года, которые по-разному переживали представители органов власти, военные и обыкновенные мирные люди.

Кто-то уже накануне знал, что на рассвете 22-го начнётся война, одни к этому готовились, другие не верили, но большинство, хотя и жили в тревоге, ни о чём таком не думали, ведь стояла изнурительная жара, правда, в субботу вечером прошёл короткий освежающий ливень, а впереди ждал единственный на неделе выходной, поэтому многие с вечера поехали за город. Те, кто остался жив, навсегда запомнили эту ночь.

«Есть вероятность, что немцы нападут, – сказал Тимошенко. – Надо привести флот в готовность».
«Меня эти слова встревожили, – вспоминает Кузнецов, – но они вовсе не были неожиданными. Я доложил, что флот приведен в состояние высшей боевой готовности, ждет дальнейших приказаний. На несколько минут я задержался, чтобы в точности уяснить ситуацию, Алафузов же бегом вернулся в свой кабинет послать на флоты срочные радиограммы.
«Только бы они не опоздали», – подумал я, возвращаясь к себе».
Кузнецов немедленно позвонил Трибуцу. «Не прошло и трех минут, – пишет Кузнецов, – как я услышал голос Владимира Филипповича Трибуца. – «Не дожидаясь посланной вам телеграммы, приводите флот в боевую готовность № 1. Боевая тревога. Повторяю: боевая тревога».
Не знаю, когда точно Наркомат обороны получил приказ: «Будьте готовы отразить врага». Но я никакой информации до 11 вечера 21 июня не получал. В 11 часов 35 минут вечера я закончил телефонный разговор с командующим Балтийским флотом. А в 11.37, как записано в оперативном журнале, была объявлена боевая готовность № 1, то есть буквально в течение 2 минут все подразделения флота стали получать приказ «отразить возможное нападение.
Медленно длилась ночь, не похожая на ночь.

Затем Солсбери описывает первые недели войны. Они тогда ещё в Ленинграде не были столь страшными, какими станут в блокаду.

В числе бойцов была девушка Наташа. Серьезная, 17 лет, серые глаза, светлые волосы.
«Что ты в прошлом году делала?» – спросит потом ее кто-то.
«Я сидела на крыше».
«Как кошка», – добавит приятель.
«Я не кошка», – возразит Наташа.
«В городе не осталось кошек. На крыше был мой пост. Я стояла на посту».
Вначале она и ее друзья, сидя на крыше, читали стихи – Байрона, Пушкина.
«Так тихо было, – говорила Наташа. – На улице почти не было машин. Странно. Как будто летишь над городом – серебряным городом, каждая крыша, каждый шпиль так ясно вырисовывались на небе. И дирижабли! На земле они толстые, зеленые, похожи на колбасу. А ночью в воздухе они плывут, как белые киты под облаками».
Ужас, страх, трагедия были потом.
Вдоль улиц сияли оконные стекла, заклеенные бумажными полосками, чтобы не разбились при бомбежке. Некоторые хозяйки вырезали на полосках замысловатые узоры. В одном доме на Фонтанке окна были украшены бумажными пальмами, а под пальмами резвились обезьяньи стаи.

Солсбери внимателен к бытовым деталям. Они – такие, как вот эти пальмы, - под его пером становятся инструментом достоверности.

Он рассказывает о перестройке производства, когда мирный город на глазах превращался в крепость, и упоминает не только такие промышленные гиганты, как Кировский завод, но и небольшие фабрики, о которых, в силу их специфики, никто и помыслить бы не смог, что они смогут работать на войну.
Работа становится символом сопротивления и надежды. Главное не станки, а люди.

Переход города на выпуск военной продукции продвигался быстро. К началу июля 5 заводов начали производить артиллерийские орудия, 11 – выпускали минометы, 12 – танки и бронемашины, 14 – огнеметы. На 13 заводах началось производство гранат, в том числе на фабрике игрушек и на заводе кухонных плит. Завод музыкальных инструментов и парфюмерные фабрики стали производить противотанковые мины. К августу миллион «коктейлей Молотова» произвели спиртоводочные заводы, наполняя бутылки спиртом или бензином.

Большое внимание Солсбери уделяет трагической реальности народного ополчения:

4 июля в 6 часов вечера первые 3 дивизии отправились в казармы, а к 7 (!) июля им уже следовало быть на пути к их позициям на Лужской оборонительной линии. Добровольцам народного ополчения было от 18 до 50 лет. Обычно их средний возраст был много выше, чем в регулярной армии. Среди них мало было опытных командиров, особенно пехотинцев. Многие командиры запаса являлись инженерами, учеными, у других была незначительная военная подготовка или этой подготовки вообще не было. Заполнить должности командиров людьми с опытом службы в армии оказалось невозможно. Отделения, роты составлялись из людей, работавших в одном цехе или учреждении. Все друг друга знали и отдавали распоряжения не языком военной команды, а вежливо: «Пожалуйста, сделайте то-то и то-то» или «Прошу вас» и т. п. «Ленинградская правда» опубликовала снимок, на котором ополченец, стоя в полный рост, бросал «коктейль Молотова» в подходящий танк. Маршал Ворошилов очень рассердился и заставил газету опубликовать новые снимки и статьи, где говорилось о том, что, если ополченцы так будут кидать бутылки с бензином или гранаты, противник их уничтожит раньше, чем они успеют поднять руку. Народное ополчение создавали наспех, небрежно; в результате в бою жертвы были ужасающими. А многие вообще не дошли до линии фронта. Один командир докладывал, что из 1000 человек потерял 200 еще на пути к фронту: из-за болезни, усталости, возраста, физического истощения. Большинство командиров было подготовлено хуже, чем солдаты. В 1-й дивизии из 1824 командиров лишь 10 были кадровыми военными. Лишь 50 % командиров 2-й дивизии до этого имели дело с оружием. Почти ни у кого не было опыта в рытье окопов, маскировке, военной тактике или командовании. В артиллерийском полку 2-й дивизии с июля по октябрь командиров меняли пять раз, пытаясь подобрать человека подготовленного. Самый долгий срок пребывания командира на посту – 9–10 дней. Командиров 1-й и 2-й гвардейской дивизий пришлось сместить почти в тот момент, когда части вступили в бой.

Тут и цифры потрясают. Но Солсбери не забывает рассказать и истории отдельных людей:

"Папа, ты что, смеешься! — весело возразила дочь. — Никто из девочек ничего не берет. Мы же ненадолго. Будем спать на сеновале. Пусть мама не беспокоится. Пока". Но, как пишет Бычевский, девочки вернулись не так быстро. И не все вернулись. Причем вернулись не на машине, а пешком, уставшие до изнеможения. Одежда превратилась в лохмотья, все болело, руки в ссадинах, ноги в ушибах. Черные от грязи, потные. У многих окровавленные повязки на ранах. Некоторых своих подруг они похоронили (а иных и похоронить не удалось) в открытом поле, у дороги, где застигли их низколетящие "юнкерсы" и бомбардировщики- штурмовики Хейнкеля. Каждый день они производили налеты, бомбили, обстреливали с бреющего полета. Сколько тысяч было убито? Никто не знает. Не было точных данных, сколько народу участвует в строительстве, нельзя было определить, кто вернулся, кто погиб».

Значительное место в книге Солсбери отвёл деятелям искусства. Оно становится метафорой борьбы за сохранение цивилизации и человечности в условиях варварства. Неистребимая духовная потребность ленинградцев помогала им сохранять в себе человечность. Эрмитаж в это время, благодаря запасу упаковочных материалов, производил гробы. Но при этом научная и культурная деятельность продолжалась. 10 декабря 1941 года заседание в лекционном зале Эрмитажа, посвящённое 500-летию Алишера Навои.

«Ленинград умирал от голода, город почти мертв, но Орбели собирался отметить юбилей. <…>
Было холодно, очень холодно, и Рождественский с трудом узнавал знакомых. Искаженные от холода лица, такие худые, словно птичьи. Но Орбели был, как всегда, энергичен; длинная поседевшая борода ниспадала на бумажный ватник. Он начал говорить, в больших темных глазах отразилось воодушевление. Он сказал о мужестве Ленинграда, о непреодолимой воле, о гуманизме советской науки, страданиях города и о том, что немцы считают его городом смерти. В этот момент раздался страшный взрыв, снаряд упал где-то поблизости. «Не беспокойтесь, – сказал Орбели тем спокойным тоном. – Будем мы переходить в бомбоубежище? – Никто не встал. – Вот и хорошо, – сказал он, – заседание продолжается». Рождественский читал переводы из Навои. Затем выступил молодой ученый Николай Лебедев, специалист по восточной литературе. Он страдал острой дистрофией, знал, что это означает, был так болен, что уже не мог ходить. В зал его внесли друзья. Когда подошла его очередь выступать, Орбели попросил его читать сидя. Голос был такой слабый, что едва было слышно в следующем ряду. А через два дня состоялось второе заседание, посвященное Навои. Академик Б.Б. Пиотровский сделал доклад на тему «Мотивы древних восточных мифов в произведениях Алишера Навои». И затем Николай Лебедев читал отрывки из своей поэмы «Семь планет». Это отняло у него последние силы. Молодого ученого отнесли на его койку в ледяном подвале Эрмитажа, последовал резкий упадок сил; умирая, он все шептал стихи из Навои. «А когда он, мертвый, лежал и на него накинули туркменскую шаль с цветочным узором, то казалось, – вспоминал потом один из друзей, – что он все еще шепчет свои стихи».

Ну, и конечно, огромное внимание Солсбери уделяет самой страшной для блокадного Ленинграда теме – голоду. Он рассказывает об ужасах, творившихся в городе, о людоедстве (даже приводит рассказ человека, едва не ставшего жертвой людоедов), о чудовищных слухах, пересказывает дикие легенды, ходившие по городу. Но многие люди сохраняли в себе человечность. Даже умирая от голода, они находили в себе силы, отщипнуть от своего пайка кусочек для совсем чужого человека:

Елизавета Шарыпина однажды пошла в магазин на Бородинской улице и увидела там рассвирепевшую женщину, которая, ругаясь, избивала ребенка лет десяти. А ребенок, сидя на полу и не замечая ударов, с жадностью поглощал кусок черного хлеба, торопясь поскорей набить рот и не в силах все сразу разжевать. Вокруг них молча стояли зрители.
Шарыпина схватила женщину, пыталась ее удержать.
«Это же вор, вор», – плакала женщина.
Она, получив из рук продавца свой хлеб на день, положила его на прилавок на один момент. Ребенок схватил хлеб и, бросившись на пол, стал поедать его, невзирая на удары, крики, ничего вокруг не замечая. А когда Шарыпина пыталась успокоить женщину, та разрыдалась и, рыдая, объясняла, что несколько недель назад отвезла в морг своего единственного ребенка. Наконец Шарыпина уговорила находившихся в магазине людей, чтобы они отдали из своего пайка по кусочку этой женщине, оставшейся без хлеба. Потом она допросила 10–летнего мальчишку. Отец, он полагал, на фронте, мать умерла от голода, остались двое детей, он и его младший брат, ютятся в подвале дома, разрушенного бомбой. Шарыпина спросила, почему они не идут в детский дом, но ребенок объяснил, что они ждут отца. Если пойдут в детдом, их вывезут из Ленинграда, и отца они никогда больше не увидят.

В «900 дней» Солсбери нашло место столкновение противоположностей: высокое искусство и борьба за выживание, героизм и жестчайшее отчаяние, неумолимый приказ сверху и личная трагедия. Эта книга написана умным трудолюбивым и очень талантливым человеком, кропотливо переработавшим огромное количество материала. Для своего времени она была новаторской, но и сейчас не утратила документальной мощи.