Читайте также интересное: Смоленское княжество Марии
При дворе ее звали Сиянием. И она действительно излучала свет и красоту. Княгиня Зинаида Николаевна Юсупова вошла в российскую историю не столько обладательницей миллионов, сколько великим российским меценатом, построившим школы, церкви, госпитали. Ее мягкий нрав, но твердый характер были хорошо известны и царской семье, только она могла быть абсолютно откровенной с венценосными особами. Обладая несметными богатствами, она хранила в своей душе самые ценные - доброту и милосердие.
Константин Маковский. «Портрет княгини Зинаиды Юсуповой в русском костюме». Ок. 1895
Как первая красавица Петербурга Зинаида Юсупова кружила головы и помогала людям >>>
В последнее время я пристрастилась к кинолентам столетней давности. Благодаря кинематографу двадцатых годов прошлого века я провела несколько чудесных вечеров, открыв для себя такие картины, как «Малыш» Чарльза Чаплина (США, 1921), «Страсти Жанны д’Арк» Карла Теодора Дрейера (Франция, 1928), «Кинооператор» Эдварда Седжвика и Бастера Китона (США, 1928), «Человек с киноаппаратом» Дзиги Вертова (СССР, 1929), «По поводу Ниццы» Жана Виго (Франция, 1930). Недавно этот список пополнился неигровым фильмом Вальтера Руттмана «Берлин: симфония большого города» (Германия, 1927).
Кинематограф 20-х годов кажется мне подлинным чудом в той же степени, в какой поражают меня открытия древних учёных и философов. У них не было современных технологий и накопленного веками опыта, они всё создавали сами, практически с нуля, но до сих пор превосходят наших современников. До них кино было лишь аттракционом, развивавшимся совершенно иначе. А они экспериментировали, искали новые возможности, ракурсы, игру света и тени, создавали новый язык – без слов, и к этому языку – ритм, стиль, музыку. И всё это божественно вдохновенно.
Причём неигровое (документальным его язык не поворачивается назвать) авангардное кино того времени мне представляется вообще непревзойдённым – лучшим, что было когда-либо создано в кинематографе. Когда смотришь эти работы, хочется схватить камеру и бежать на улицу – снимать.
Пожалуй, единственная лента из последующих десятилетий (из тех, что я видела), которая может сравниться с картинами «Человек с киноаппаратом» и «Берлин: симфония большого города», – это «Кояанискатси» Годфри Реджио с гениальной музыкой Филипа Гласса (США, 1983). Вот об этих трёх шедеврах я и хочу сегодня с вами поговорить, потому что их сравнение – это идеальный способ увидеть, как за полвека изменилось отношение человечества к прогрессу и самому себе.
Все три картины – это визуальные симфонии, построенные на чистом монтаже и звуке. Но если авангардисты 1920-х годов стояли у истоков индустриального века в поисках своего личного языка для философского самовыражения и смотрели на него с надеждой или меланхолией, то Реджио в 1980-е поднимается до уровня восприятия человека в космическом масштабе. Кое-кто даже видит в его работе некий киноапокалипсис (я, правда, воспринимаю эту картину как оду жизни, а не предвестие гибели).
Но сперва стоит рассказать, что представляет собой каждая из этих работ. Я называю их для себя «Симфонией ноосферы», видя в них общий стержень – грандиозную кинотрилогию, созданную мастерами разных стран и эпох. Хотя фильмы создавались независимо друг от друга, между ними существует очевидная преемственность и глубокий творческий спор художников. И да, все три картины абсолютно гениальны.
Хронологически первым в этой «Симфонии ноосферы» стал «Берлин». Камера запечатлела один день из жизни столицы: от раннего утра до глубокой ночи. Перед нами не просто хроника, но настоящий визуальный эпос, вмещающий в себя огромное количество скрытых смыслов и пластов бытия. Картина состоит из пяти актов, каждый из которых охватывает свой отрезок времени:
1. Пробуждение (раннее утро): фильм начинается в сельской местности. Поезд сквозь поля и пригородные постройки несётся к Берлину. Город спит. Задаётся медитативный ритм, под который на улицы выползают дворники, выходят из подъездов первые рабочие, просыпаются бродячие собаки, раскрываются окна;
2. Город-завод (утренний час пик): мегаполис оживает, запускается грандиозный конвейер – человеческий и механический. Улицы мгновенно заполняются, люди спешат на работу, штурмуют поезда. Руттман фиксирует, как открываются двери вокзалов и метро, откуда валят толпы пассажиров. Дети с портфелями спешат в школу, клерки садятся за пишущие машинки, открываются почтовые отделения. На заводах оживают станки – крутятся гигантские шестерни, размеренно ходят поршни. Это сюжет о подчинении человека машинному ритму, и сам монтаж здесь резко убыстряется;
|
Следователь прокуратуры Сергей Рябинин вместе с капитаном Палладьевым расследует две загадочные смерти, связанные с ночным клубом «Зомби». Сначала на лестничной площадке на глазах у капитана милиции умирает девушка из этого клуба, даже не успев открыть дверь. Затем в туалете злосчастного клуба находят мёртвым юношу-студента. Следователь пытается разобраться в обстоятельствах обоих случаев. 
Эта тиара, созданная в 1853 году в мастерской Лемонье, стала свадебным даром Наполеона III своей избраннице, Эжени де Монтихо. В её убранстве слились реликвии двух эпох: жемчуг, некогда украшавший диадемы Марии Луизы, второй супруги Наполеона I, и бриллианты, принадлежавшие герцогине Ангулемской. Более двухсот жемчужин, словно капли застывшего света, и свыше двух тысяч бриллиантов, рассыпающих вокруг себя искры, превращали тиару в настоящее чудо ювелирного искусства. Фотографии бессильны передать всю глубину перламутровых переливов, их можно ощутить лишь вживую, в игре света на гранях камней.
Эжени не раз выбирала эту тиару для важнейших событий, в том числе для государственного визита в Виндзорский замок в 1855 году. Её образ в этом украшении увековечил художник Франц Ксавер Винтерхальтер, мастер, умевший запечатлеть не только черты лица, но и ауру власти и элегантности (2 фото). Несмотря на то что тиара была личным подарком, она считалась частью драгоценностей французской короны, наряду с изумрудной тиарой герцогини Ангулемской, её «сестрой» по судьбе и великолепию.
Когда в 1870 году Наполеон III и Эжени были вынуждены покинуть Францию и отправиться в изгнание в Англию, тиара осталась на родине. Её путь во многом повторил судьбу изумрудной тиары: оба украшения демонстрировались на Всемирной выставке в Париже, затем экспонировались в Лувре, а позже были проданы с аукциона французским правительством. Однако их дороги разошлись: в то время как изумрудная тиара на целое столетие обосновалась в английских коллекциях, жемчужная нашла пристанище в другой королевской сокровищнице.
В 1890 году принц Альберт Турн-энд-Таксис приобрёл тиару, чтобы преподнести её в качестве свадебного подарка своей невесте, эрцгерцогине Австрийской Маргарете Клементине. Так украшение обрело новый дом и новую главу в своей истории. Десятилетиями оно хранилось в семье, передаваясь из поколения в поколение, пока в 1980 году его не надела принцесса Глория в день своей свадьбы с принцем Йоханнесом фон Турн-и-Таксисом. Этот момент стал ещё одной яркой вспышкой в долгой жизни тиары, словно она на мгновение вернула себе былое величие, озарив зал холодным блеском бриллиантов и тёплым сиянием жемчуга.
Knauff-Schwerter (1850-1924)
Модель разработана Конрадом Хентшелем в 1904 г
Millimi. Костяной фарфор.
«Восточная сцена. Турецкая почетная стража», (1840-е)
Холст, масло 48 х 67 см
Государственный Русский музей, (Санкт-Петербург)
Японский чиновник выступал на заседании, но зрители довольно быстро переключили внимание на женщину, которая сидела у него за спиной.
В комментариях сразу начали спрашивать, кто она, и сам доклад постепенно ушёл на второй план.
Немного обидно. Человек готовил речь, цифры и аргументы, а в итоге больше всех запомнился кто-то из второго ряда... Зато трансляция хотя бы собрала внимание.
Главное теперь не показывать чиновнику статистику просмотров. А то ещё решит, что всех так сильно заинтересовал его доклад.
