Кошка пропала на 20 дней и вернулась с тремя котятами: но третий оказался совсем не её
Муська пропала
В Ольховке кошек не считали. Их в каждом дворе жило по две-три, а в иных и по пять, и никто никогда не знал точно, сколько их на самом деле, потому что кошки в деревне люди вольные: сегодня при хозяйке, завтра у соседки, послезавтра на сеновале у деда Матвея, а к вечеру, глядишь, опять у себя, сытая, важная, с таким видом, будто и не отлучалась.
Но кошка Муська в этом смысле была у Веры Петровны Лазаревой особенная. Она пришла в дом шесть лет назад сама, тощим, полудохлым комочком, и осталась навсегда.
Серая в полоску, с белыми лапками, будто в носочках, и пятнышком на кончике хвоста, она была мастерица ловить мышей, по утрам жаловалась на жизнь так громко, что слышно было в сенях, а по вечерам садилась на подоконник и смотрела на лес. Долго, неподвижно, как смотрят старые люди на то, чего уже не вернуть.
Лес стоял сразу за огородами. Тёмный, плотный, еловый, он начинался прямо от забора, и деревенские давно привыкли, что из этого леса выходят то лоси, то кабаны, то лисы, а случалось, и волк подходил к скотному двору. Муська была дружна с лесом по-своему: ходила туда по ночам, иногда пропадала дня на два, возвращалась мокрая, с репьями в шерсти, и, ничего не объясняя, шла к миске.
Но в этот раз она пропала на целых двадцать дней.
– Нету Муськи, – докладывала Вера Петровна мужу за ужином. – Третью неделю нету. Ты хоть в лес ходил, не видал?
– Не видал, – хмурился Николай, большой молчаливый мужик, работавший трактористом в местном хозяйстве. – Мало ли. Лиса задрала. Или в капкан попала.
– Типун тебе на язык!
– Я что? Я не к тому. Кошка не ребёнок, Вера. Сама себе голова.
Читать далее...