Записки из мертвого города.

"И две тысячи лет война", Цой.

17 октября.

М М М
Мама мыла раму.
Мы не рабы, рабы немы.

Это што выше написал не я. Это давным давно написал какой-то школьник.
Тогда все дети еще ходили в школу. Учиться. Ее потом взорвали. Вместе с детьми.
Враги с той стороны. Они прошли по канализации, теперь это невозможно, теперь канализация затоплена. Именно и поэтому мы с ними воюем. Так нужно считать.
Нет школы, нет того школьника, осталась только тетрадка, в которой теперь пишу я.

Я урод. Так называл меня отец, когда был с нами.
Мои ноги и руки скрючены так, што я не могу бегать и держать винтовку.
Я урод, я и сам знаю. Брат старше меня всего на три года, но он уже пять лет воюет.
А я нет. И никогда не буду. Я даже в квартальный патруль не гожусь. Я смогу токмо надеть пояс смертника и дождаться врага. Когда он придет. Это может случиться — временно, потому што мы все равно в конце победим. Так обязательно нужно считать. Неизвестно токмо когда этот конец, потому што война уже никто не помнит когда началась. И все длится. Неизвестно когда и непонятно из-за чего. Брат считает што — а што же еще? Чем иначе заниматься молодым? Настоящим парням?
Брат приходит все реже. Раньше он приходил через день, дежурил сутки на передовой, а потом сутки проводил дома. Ну, вернее он заходил домой на пару часов, а потом уходил к друзьям в «бункер». А теперь он перешел в вольные охотники и ходит на ту сторону. Со своей командой. Приносит оттуда вкусную еду и выпивку. Выпивки одну бутылку он отдавал папаше, а остальное уносил в бункер.
Мать все чаще неподвижно сидит на кухне уставясь взглядом в стенку. Только когда приходит брат, она оживает. От меня она не оживает. Просто не замечает.

К нам все чаще приходит Нинка. С соседней лестницы. Она моя ровесница и приходит как бы поболтать со мной, но я знаю - она приходит увидеть брата.
Я пишу все это потому што меня научил учитель. И дал мне эту тетрадь. Это очень старый человек. Я больше таких старых не знаю. Даже таких не очень старых людей как был мой отец мало. Потому што положено умирать молодым. На войне. Мать должно быть все ждет што убьют брата и поэтому смотрит в стенку.
Но учитель не годился для войны, почти как я, потому што плохо видел и носил толстые очки. И потому стал учителем. Именно в той школе, которую взорвали. Когда ее захватили те, с той стороны, а наши окружили школу, те послали его парламентером. Штобы договориться: те отпускают детей, а наши отпускают тех. Тут и рвануло. Учитель сказал — те не могли принести столько взрывчатки, их всего было человек пять.. Там в подвале школы был наш склад боеприпасов. В подвале школы, где училось сотня детей. Неизвестно кто именно ее взорвал. И теперь уже неважно. Я видел те развалины. Они недалеко, за соседним домом. Теперь это просто битый кирпич, заросший крапивой. И оттуда эта тетрадка.

Учитель живет в нашем доме, по другой лестнице. Мы встретились на улице, когда я вышел што б не торчать дома с матерью, смотрящей в стенку. А он проходил мимо. Из комендатуры шел, откуда же еще, с пайком. У него паек самый маленький как и у меня, потому што он тоже не воюет и не ходит в патруль. И не мать бойца. Не знаю как он жил. У нас было четыре пайка: самый большой брата, потому што на передовой, поменьше — отца, ветеранский, еще меньше матери - мать бойца, самый ничтожный мой — уродский. И то не очень-то.
Он посмотрел на меня и спросил: не хочу ли я научиться писать и читать книги. Я тогда не знал што такое книги, он объяснил и я понял: это как наставление бойцу у брата. Брат, когда стал бойцом, прошел месячные курсы бойца, и в том числе научился читать на карте и приказы. И даже немного писать. Я видел однажды в его тетрадке, когда он валялся пьяный, а тетрадка открытая лежала рядом: «севодня убитых 2 копыто и кремень».
С тех пор я стал ходить к учителю учиться писать и читать его книжки. Их у него целая комната. Сначала я ходил к нему, потому што надо же куда-то ходить?..
Он живет на самом