Всем, кому я никак не напишу.

Так трудно в последнее время за временем (коломбур!) следить: встать не успеешь – уже вечер, зевнуть – уже утро. И часы все моргают, моргают, и все торопишься, отравляешь себе кровь мыслями, что, эх, до очередной вылазки во внешний мир осталось два часа – а что за них можно сделать? – Да ничего, в компьютер протупить. И тупишь, и время выходит до последней песчинки, в верхней сфере часов уже вакуум, но башорг еще не дочитан, и в ломы, в ломы куда-то там идти… Есть ведь поразительное ощущение, что «с нами ничего не случится», потому что я никуда не опаздывал уже столько лет, что теперь уже и не могу опоздать. А если даже и вдруг – то не все ль равно, подождут, а то еще можно завтра, а завтра можно уже никогда. Филиас Фог потягивается, зевает, вдруг, чуть не свернув прикроватный столик (проснулся!), хватается за часы – поздно. За 20 минут он уже никуда не успеет. Ну и черт с ним, думает Филиас Фог, – зато высплюсь. И переворачивается на другой бок. А Паспарту потом подтвердит, что его хозяин заболел. Простудился, кашлял и никак, ну никак не мог вовремя прийти. Восемьдесят дней – и еще один за свой счет.
С людями получается похоже. Я помню, что надо, каждый день лелею эту мысль – как я напишу да как я изваяю, как я, ух, как я отвечу! Но проходит день, проходит два, и соловьем поет сова, потом уже месяц, скоро год, и соловей ослом ревет, а там и вечность впереди, мой друг, письма ты подожди, живи надеждой, знай, что я, тебя любя, тебя ценя, конечно, скоро напишу… прошу болонку Шушу…
И если вдруг доходят руки, то получается совсем не так и не то, о чем думалось раньше. Порох отсырел, лафет врос в землю, мы с тобой давно уже не те… Ну и фиг. Этот пост вообще письмом должен был быть. И я, я же тоже должен был быть совсем другим!.. – Напьешься – будешь.