Как бронзовой золой жаровень,
Жуками сыпал темный сад.

Свеча горела на столе, свеча горела.

Жил-был мотылек, он, как все ночные хитинокрылые, был вполне суицидальной натурой, но мозг перевешивал (даже леталось порою с трудом). Поэтому, словно Герман в начале «Пиковой дамы», наш мотылек все летал по вечерам на даче вокруг веранды с лампой, однако на разумном расстоянии – «светит, но не греет». Провожая товарищей в последний путь, уныло махая серыми крыльями за траурной процессией, мотылек раздраженно думал: «Вот еще один Прометей хренов». Иногда, впрочем, Прометей уступал место Икару. Однако с возрастом на огонь тянуло все сильнее. Когда становилось совсем уж невмоготу, мотылек с яростью отчаяния тер лапками крылья, представляя, что к ним прикасаются языки огня. Напряжение спадало, но стоило только наступить новому вечеру, как веранда опять начинала манить к себе.
Пытался мотылек разговаривать о лампе со своими друзьями, но те либо удивленно крутили усиками (это – дневные), либо после первых же слов «А знаешь, на веранде…», не выдержав, бросались на мелькающий за деревьями свет. Им было хреново и без мотыльковых жалоб. Короче говоря, жизнь длилась, огонь горел, вокруг него вспыхивали и опадали озаренные последним безумным отблеском тела, а наш мотылек все ждал, все никак не мог решиться. Честил себя «премудрым пискарем», проклинал «интелем очкастым», но все же не мог.
И вот однажды… Собственно, однажды мотылек просто исчез. Не нашли его утром на полу веранды, не появился он вечером за ближними деревьями… Время шло, и о нем начали забывать – в конце концов, были еще птицы, дождь – да мало ли что могло случиться.
Но, конечно, здесь история не кончается. Должен же Акакий Башмачкин призраком выйти на Невский проспект, должен же титулярный советник Поприщин сесть на трон испанских королей… Должен! Должен был и мотылек. Одной из душных, муторных августовских ночей, когда почти чувствуешь, как в окно лезет что-то огромное, плотное, душное, давящее, когда кажется, что утро уже не наступит и останется только эта духота, сводящая с ума, именно такой ночью над деревьями сада, окружавшими веранду, появился странный белый силуэт. Конечно, это был мотылек. Он летел тяжело, едва взмахивая странно блестящими огромными крыльями, казалось, каждое их движение отдается болью во всем его несоразмерно хрупком и маленьком теле. Но вот показался свет веранды, будто придавший мотыльку новые силы. Он замахал крыльями еще усерднее, поднялся вверх и, уже только планируя, стал падать на лампу. Прочим мотылькам, готовившимся сегодня броситься на огонь, показалось, что они даже услышали тяжелый ревущий свист. А наш мотылек пулей ударился о лампу, разбил стекло и на секунду выпустил на волю пламя, почти сразу, впрочем, погасшее. По саду пронесся вздох ужаса и восторга.
Мотылек все-таки упал вниз вместе с осколками стекла. Белые асбестовые крылья отломились от израненного шрамами тела и лежали рядом.