Когда я читал «Душеньку» Богдановича (всегда при ее упоминании приходится думать – «Душенька» или «Душечка»? вспоминать графа Петра Андреича Клейнмихеля, Алину, профессора Травникова, большой рыжий том, маленькую красную книжечку…), так вот, когда я читал все же «Душеньку», то она меня не радовала. Вообще, из всей поэзии классицизма, кроме Державина, по-настоящему жжот один только Дмитриев своим «Планом трагедии с хорами», да так жжот, что на днях поймал себя на напевании оттуда мотива: тарам-пам-пам пам-пам-тарарари // тарам-пам-пам тарам-тарарарарам… Дмитриев, значит, радует, а «Душенька» нет, хотя, конечно, «оракул бредит» это и круто. Но все прочие стихи какие-то вялые, сюжет затянутый, а Апулея (грешен я, грешен я, грешен!) в свое время асилил только в сильном сокращении. Ну не было у меня твоей, Эл, любви к большим древним текстам навроде «Необычайных приключений итальянца в Аду».
И тем не менее, «Душеньку» приходится время от времени вспоминать. Например – ее главную сюжетную коллизию, когда Психея, бедная, нашаривала в темноте своего Амура. Сразу, конечно, хочется съязвить, что порой они друг друга искали всю ночь, порой кого-то из них в комнате не оказывалось и поиски были тщетными – но это не надо. Главное, что душка Психея все мучалась – кого же любит так искренне и нежно, я бы даже сказал, кто отвечает ей взаимностью?
Вы таки уже догадались, к чему я клоню? – Правильно, проницательные мои, к анонимным симпатиям. Получить оргазм в темноте, конечно, приятно, но еще приятней это сделать у костра, в палатке, под гитару. Подписывайтесь, судари мои, корябайте Вечность гвоздем! Щадите нашу Душу!