Исходное сообщение Цехерит
Настала, я считаю, пора, просто-таки настоящий исторический момент написать пост. Проведем же в ЖЖизнь это решение!

Мое плохое счастье (не путать со злой удачей, о которой ниже) сегодня таки наградило меня большим седлом, ковром и телевизором. И вчера, и позавчера, припертый к стенке, я должен был отнекиваться от гнусного звания педагога, кричать: «Лингвист я, лингвист нах!» А сегодня пора пришла им наконец стать (смогу ли я написать за один вечер целую умную статью или нет, силы вы мои титанические…). И читать дурацкие книжки, и тщетно пытаться их понять… Зато я понял кое-что другое. У Летума нет одного таланта – да нет, даже не таланта, а так, способности – долго и неясно выражать свои мысли.
Раньше (ну, классическое раньше, которое не сейчас, а тогда, не очень чтобы совсем давно, но уже успело как-то подернуться дымкой) читал я умную очень научную книжку и думал – не, не дотянуть мне до уровня – тута вона скоко букафф, да и страниц, впрочем, немногим меньше. У меня и мыслей-то столько нету, сколько тут этих страниц. Оно ведь и правда – взглянуть страшно. Восемь, значит, томов Канта, господи прости, а главное – помилуй.
Но! Но… С годами (ах, чудно!) нигилизм все дальше и дальше проникал в поры кожи, процесс фоссилизации стал необратим, и я в качестве живого памятника смог «ледяным, давно спокойным взглядом» оценить те же буковки заново. Мне – цельнолитому памятнику – с такой плотной внутренней структурой, что каждый электрон на учете и на цепи, стало даже как-то странно: да ведь в этих кантах, точно по Мандельштаму, «все перепуталось»! И приходится поэтому из пустого в порожнее повторять, только вот, увы, не сладко оно совсем, и голос Лорелеи из-под обложки ну никак не раздается – одни мели-отмели, на которые какой же дурак полезет.
Так что будем считать, что сегодня я мучиться очередным глупым вопросом (а сколько их еще!) перестал: в больших книгах только многие печали. И больше ничего, совсем ничего, трам-пам-пам. А краткость – сестра таланта, а у нас есть жж с постами на пятнадцать килобайт. Кристально ясными, философскими завершенными, по форме совершенными. Кто не спрятался – я не виноват.

Н-да, а вот теперь, значит, о злой удаче. Я ведь говорил, что это с плохим счастьем вещи разные. Как старая карга с юной, но очень йадовитой девушкой. Кстати, отвлекаясь. Коллега Олег (Олег! Возгордись заслугой справедливой!) на днях затащил (занес…) тут меня на «Вассу Железнову», ажно во МХАТ. Такой знатный театрал, каким имею честь являться я, вряд ли бы понял всю крутость момента, если бы ему не объяснили (Вассу играла Доронина – вау! ух ты! врешь! не может быть!), но прелесть все равно была не в этом. Как раз Васса-то мне и не понравилась – не было того необходимого спокойствия, железного стержня, который она постоянно ощущает внутри, который мешает произносить слова, так, что приходится их цедить, заставляет двигаться прямо, высоко подняв голову… Не было и той удивительной легкости, быстроты, которая присуща тексту, даже ощущения уюта (да, именно так и именно в «Вассе»!) совсем не возникло на сцене, и не надо говорить, что из семнадцатого ряда плохо видно! В общем, много чего не было, зато было другое, что сделало вечер проведенным не зря. Старшая дочь, Наталья, – вот где я почувствовал стопроцентное попадание не только в образ, но и в мое нежное (ах!), ранимое (ах! ах!) и чувствительное (три раза ах!) сердце. По сюжету она – как раз «злая». Грубая, подкалывающая всех и каждого, мечтающая о мести (просто так) матери – в общем, не человек, а бомба замедленного действия. А я сидел и, как кролик на удава, смотрел, затая дыхание, жалея только об одном: почему Горький отпустил Наталье так мало слов.
Даже ведь самому розовому ежику понятно, что случись вдруг жизнь – и такая Наталья пройдет мимо меня, даже не поморщив носик, безупречный профиль останется мраморно-недвижим – именно так Галатея уходит к другому! – она не скажет ни слова, а ведь ради этого голоса… И злость – а что, разве можно верить чему-то еще, кроме йада? «Закрой рот, дура, я все сказал», бессмертное фэйбловское «па-айдем в кроватку», истерика с битием посуды и воплями о семье – разве же может это сравниться со злостью, этим роскошным презрением, и в то же время интересом, игрой-на-грани, примирением, счастьем, и снова скучающим «Герой, я не люблю тебя».
Злая удача снова выполнила мое желание. Как тот самый джинн, которого лучше не просить ни о чем, кроме как вернуться в самозапиральник. Цехерит в очередной раз решил пострадать. С надрывом, с осознанием того, что «все миновалось», поздно, поздно (бум-бум, стук головой об стену), поздно! На этот раз поздно было говорить речугу-талисман. И ведь на самом деле был такой сюжет: когда заканчивали Приют, когда сходились Ближним Кругом, когда – да мало ли когда! – я всегда хотел встать (с бокалом в руках, с огнем во взоре: «Вдруг молча мы встаем, // Бьет искрами, горя, // Древ русских сладкий сок // До подвенечных бревен…») и сказать на манер Джона Шеридана речугу-талисман. Про нас, про себя, про мироздание… Чтобы все прочувствовали, поняли, прослезились, полезли обниматься, а я бы сидел в уголке такой демонишный и выжатый и только слегка кивал. Но (опять но!) каждый раз что-нибудь да не выходило, не получалось, не вытанцовывалось. То не успевал войти в настроение (то есть все уже начинали прощаться, а я все решался и решался), то случай оказывался каким-то уж очень случайным – в общем, не везло. И вот тут-то на днях и пришло в голову, что «а ведь больше и не будет у тебя повода». Типа вообще. Ни в жизни перелома, ни соратников… Даже презрением облить по образу и подобию Натальи… И вот тут-то и вступает злая удача. Презрением, значит, облить? Соратников не обещаю, переломов не гарантирую, а вот объектов для презрения – так это завсегда! Трах-тибидох! «Летум, вы не хотели бы принять участие в конкурсе «Мучитель года»? Там первое задание – сказать речугу-талисман…» И злой, йадовитый хохот сразу в обоих ухах. Летум говорит: «Хотел бы, отчего же», делая вид, что совсем никак его это и не взволновало.