– В этом мире любила ли что-нибудь ты?..
– Ты, должно быть, смеешься! Конечно, любила.
– Что? – Постой. Дай подумать! Духи и цветы,
И еще зеркала... Остальное забыла.

Г.Иванов и И.Одоевцева

Когда идешь по улице. Когда спишь. Когда бьешь от бессилия кулаком в медный лоб. Почти всегда. Легкий взгляд вполоборота. Заворачивает за угол. Смеется надо мной. Улыбается мне. Понимает меня.
– Тебе кажется это, мой светлый. Хорошо там, где нас нет. Ты же знаешь, что сделал все, что мог, что не виноват, даже твоя паранойя почти не при чем. Вы были просто разными: ты – недостаточно гибкий, достаточно серьезный и ленивый; она – игравший с клубком котенок. Клубок сам не ожидал, что пройдет совсем немного времени, и он окажется мышонком, и так будут сладко ныть царапины. Разве и котенок мог подумать об этом, когда выпускал когти?
Странно наблюдать за собой – будто со стороны. В тебе, оковавшем все думы метром, прошедшим, казалось, с фонарем и собакой каждую секретную локацию души, вдруг возникает что-то, совсем не подвластное разуму, хваленому рассудку – это как боль от ссадины – что ты с ней ни делай, а она все равно будет, чужеродная и одновременно твоя. Удивляешься ей, втягиваешься в пульсирующий ритм – сердце, тебе не хочется покоя – как непривычно, как странно.
А ведь все равно: Пастух (герой, царь, бог – нужное подчеркнуть), я не люблю тебя. – Да и я, Наина, как-то тоже…
Это хорошо.