Даже как-то обидно: я окончательно разучился плакать. Порой хочется вдребезги разрыдаться, расхлюпаться носом – и в подушку, в подушку кричать – вспомнить, одним словом, детство. Хочется-то оно хочется, да вот не можется совсем. Запереться бы в темной ванной, где больше всего эха, сесть на кафельный пол, обхватив колени руками, и жалеть себя, чутко прислушиваясь: а доносится ли до комнат? Впрочем, пусть бы даже и не доносилось, бог с ним, когда совсем одиноко, еще лучше.
Но нет, все бесполезно. Если слезы катятся, то лишь от смеха, а иначе только сурово хмуришь брови и делаешь страшные глаза – зря стараешься, ни капельки, ни капелюшечки. Вот такой я скупой мужчина.
Зато вчера… О, вчера! Вчера из шкафа была вытащена Елена Молоховец, любимый дореволюционный фолиант, при чтении которого понимаешь, что работаешь кем-то не тем. Ведь душа же рвется навстречу этим «биткам из филеев глухаря или тетерки», «жареным сырникам другим манером» или (право слово, это свыше моих сил!) «лейпцигскому горячему винегрету из разных разностей»! На что мне все эти романтизмы, пассеизмы, когда есть «котлеты с бешемелем из сметаны или молока»! Душа рвется – казалось бы сейчас, броситься на кухню, закатать рукава, растереть сахар добела – но где она, эта кухня, где она, «мелкая гатчинская форель», где хотя бы «один-два поросенка», которых обязательно следует при кухне держать? Где они, я вас спрашиваю?! И брызнули слезы. Даже теперь, когда я печатаю эти слова, они и то стоят в глазах и готовы скатиться вниз, стоит только чуть повернуть голову. А вчера…
– Что с тобой?
– Ах, оставь, ты ничего не понимаешь!