Я стал стесняться собственных слов. Все кажется, что они такие бедные, убогие. Метафоры будто толстой проволокой прикручены к тексту, а предложения то провисают, как придорожные провода без опорного столба, а то, наоборот, задыхаются сельдями в бочке, где каждая судорожно раскрывшая рот рыбья голова похожа на другую.
Вот такой головой – уже не селедочной, своей – побьешься о клавиатуру и пойдешь читать. Господи, как же легко пишет Хаецкая! Слово к слову, образ к образу, шелк течет сквозь пальцы, прохладный, гладкий. А я…
«Поэзия состоит из нигилизма и музыки». Вот музыки-то мне и не хватает, а на одном нигилизме далеко не уедешь – не обратишь в свою веру «друзей-Аркадиев» и сам не спасешься.
Еще в Тарусе, когда пытался записать сны – «на новом месте…» всегда нужно иметь с собой тетрадь, школьную, в двенадцать листов, куда в первые вечера, когда плачешь и все бы отдал, лишь бы только вернуться, судорожно втискиваешь маленькие-маленькие буквы, скорее, скорее, пока клятая тоска не съела – еще в Тарусе (а ведь с надрывом – ох уж этот наш надрыв) записал – из сна: «Встал и гордо и серебряно произнес: «Никогда, слышите, никогда Неревар не предавал своих верных!» Бог с ним, и с Нереваром, и с верными, которые, конечно, плагиат («Мельница»), но ведь до сих пор мучаюсь – а не пошло ли это, а не глупо ли, когда «гордо и серебряно»? Для себя решил все-таки – нет. Так-то для себя…
Поразительно, почему в девятнадцатом веке никто не додумался до простейшей вещи – до розановских отрывков? Не романтических натужных фрагментов, а именно отрывков, мыслей вслух, размышлений для себя (ну, это, конечно, немножко кокетничая, дневник может быть только он-лайн, иначе его замучаешься забывать на столе, текст «для себя» все равно пишешь для Вечности, хоть она и дура). Ведь это же так просто – и куда интереснее многоглавых эпопей. Да и после Розанова, впрочем… Письма – это слишком лично, то есть лично-для-двоих, с только им двоим понятными намеками и словами. Собственно дневник – неизбежный «камер-фурьерский журнал». А вот отрывки – совсем другое. В них человек жив для себя, а значит, для всех. И никто в моей семье никогда не писал ничего подобного. Как это страшно: исчезнуть, не оставив себя – не в зданиях, банках, общественных и прочих устройствах, даже не в романах, где сюжет и композиция убивают автора, – а в будто неважных, будто случайных абзацах. Пеши исчо, пеши, чтобы противостоять «поглощению себя в ничто».
Сфинкс из слов. Рядом с обломками твоей уничтоженной временем пирамиды, на самом берегу озера Мерида, будет красоваться сфинкс из слов.