Сидишь ночью за компьютером, за день честно уработался до седьмого пота, вскрыл тайную ячейку даэдропоклонников в Обливионе – и горд собою. Тихо сидишь, только клавиши шуршат да процессор гудит. Сидишь, а в это время за окном все проходит. Нет, даже не так: а в это время за окном ВСЕ проходит. Тяжелой бесшумной поступью. Звезды в темном небе вдруг мутнеют, слабо вспыхивают и исчезают – чтобы через секунду загореться опять: ВСЕ прошло. И не поймешь, то ли оно их просто заслонило, то ли это они так, на всякий случай потухли, от греха подальше. А на утро на улице останутся только большие лужи. Прохожие (они тоже проходят, не зная, кому подражают) удивятся: был дождь? А мы и не слышали. Но те, для кого номера проезжающих машин, узор листьев на асфальте и опечатки в книгах рассказывают свои истории – или поют свои песни, протяжные, нескончаемые, звучащие от века, те поймут, чьи следы появились на мостовой.
Что может быть страшнее – и что более завораживает, чем вот эти ночные бдения, когда кресло превращается в Башню из слоновой кости, колесики прорастают корнями в пол, спинка вытягивается шпилем, а подлокотники крыльями обнимают питомца, торжествующего внутри: не достанете, не достанете! Даже если ВСЕ остановится – представляете, не пройдет мимо, оглушая тишиной, по своим всяческим делам, а остановится и заглянет в окно – ну и что, что шестой этаж, любопытный глаз, вдруг вырастающий между веток алоэ – так вот, даже тогда уже не будет страшно, я в Башне! Не найдешь-не поймаешь! И сладко-трепетно сжимаешься внутри своего нового кокона – не заманите на Этну, нет! А ВСЕ ворочается там, в заоконной тьме, пока наконец не пробьется на горизонте первый луч, и оно вдруг вспомнит о своих делах и убежит, роняя впопыхах части и смыслы. Теперь можно и отдохнуть, пойти спать, ты выдержал этот бой, выиграл (хорошо, пусть, просто не проиграл) этот поединок.