Кризис жанра. Было тут предложение отбить эту фразу раз двадцать и засим прекратиться, но мы его отмели с негодованием. Сейчас-сейчас, виски покрепче сожмем, глаза заведем горе, и на гора как раз что-нибудь и выдадим. Типа там тысячу тонн словесной руды.
…Ветер, завывая, играл последним обрывком цитаты в заброшенных гулких переходах Палаты Ума. Уже добрую сотню лет не раздавался здесь утробный гул сдвигаемых кубков с медом поэзии, не шипели, испаряясь на узорчатых каменных плитах, ядовитые плевки лучших острословов царства, даже светочи разума и те больше не чадили по медленно теперь крошащимся стенам. «Сто лет», – грустно отбили большие напольные часы. «Сто лет», – согласилась с ними легким колыханием паутина. «Сто л…» – только собралась было подтвердить заунывным скрипом рассыхающаяся скамья, как вдруг…
На мшистых улицах заслышат звери
Людскую поступь в ясной тишине,
В домах застонут, растворяясь, двери,
Ряд изваяний встанет при огне, –
вспыхнули золотом слова древнего пророчества, выложенного шрифтом «Monotype corsiva» над древним троном Мыслей о Смысле Жизни, и в заржавевшие двери Палаты послышался стук. Стук медленно нарастал, сквозь появившиеся трещины уже доносилось: «На абордаж!», «Ебутью мэмэ, как тут все заржавело-то, а!», раздался дружный рык: «Бьются в решетку стальных ворот пять океанов земного шара!» – после чего двери, оскорбившись такой неуместной цитатой, крякнули и распахнулись. «Ага, я же говорил, что жив Великий Пан!» «Встречайте нас, верные, мы вернулись домой!» «Но мы прорвемся, просочимся!» И вместе с криками, от которых на сводах Палаты, расписанных под грозовое небо, сами собой зажглись паникадила, в зал ворвался Цехерит, за ним быстрой (и никакой не кавалерийской, и вовсе не шаркающей, с чего вы взяли?), но до безумия элегантной походкой, в развевающемся без ветра золотистом плаще вошел Летум, а за остатками рухнувших створок уже разыгрывали вечное «только после вас» Африкан и Мальчик-на-паровом-ходу, загораживая спинами дорогу прочей шумной компании...