К чему бы это? Раньше, разбираясь в окаменевших черновиках и записках, я зависал над каждым таким артефактом, тщательно вспоминая где, с кем и когда. Это увлекало, могло отнять кучу времени, а главное – все эти бумажки-бумажечки-бумажоночки Летум, вздохнув, убирал назад в ящик, из которого вытащил до этого с высокой целью то ли начать жизнь с чистого листа, то ли просто найти какую-нибудь вот-просто-жутко-как необходимую меморию (традиционно она, конечно, оказывалась «там, в ящике скользком, на самом дне»). Бози мои, сколько их, этих лоскутков души, валялось по разным дальним уголкам стола (а про судьбу романа ты, Эл, знаешь и так – до сих пор не потерял надежды).
Вот и сегодня полезли мы было ностальгировать, запустили руку вглубь своей памяти – и чего-то ничего не выловили. Ни вам золотых монеток, ни малых берцовых костей… Какие-то бесконечные огрызки всевозможных статей-дипломов-курсовых; даже не смешные, а просто скучные (но как важные когда-то!) наброски «Что Азъ думает о…» и груда невнятной просто макулатуры – вот и все содержимое закромов и сусеков, появившееся на свет божий.
Как в любимом рассказе Подольного, взял (метафорически, конечно, метафорически) в руку синий карандаш (длинный, толстый – без, прошу заметить, фрейдистских аллюзий) и стал надписывать: «мак», «мак», «мак»… Письмо любви? – Прощай, в печку. Рукописи? – Взвейтесь кострами…
На пепелище остались три блокнотика (я себе на каждый год новый завожу, значит, три года жизни в миниатюре – удобно!) и… Все, что ли? Может, еще до чего-то не дотянулся в порыве да в запале. Может…
Так вот: к чему бы это?