• Авторизация


Книги С. А. Нилуса 06-11-2010 01:05 к комментариям - к полной версии - понравилось!


У меня скопилось много книг, отложенных для обязательного прочтения. Стоят они не на полке, а в корзине на полу рядом со столом. Беру одну, нахожу в ней, что требуется душе, беру другую, так же открываю на случайной странице. И есть у меня книги Сергея Александровича Нилуса, духовного писателя, талантливо и просто описывающего почитаемые места богомолья и особенно Дивеево.

Кстати, я не рассказывала о том, как я пришла к почитанию преподобного Серафима Саровского? Года три назад мысленно просила указать мне какому святому помолиться. Однажды шла я от стоматолога и вижу, на тротуаре лежит маленький бархатный мешочек, как для украшений, зеленый, перетянутый золотой веревочкой. Я его взяла, а внутри оказался камушек, галечка, и на нем изображение батюшки Серафима. С тех пор  ношу этот камушек с собой всегда.

[300x199]
Посмотреть на Яндекс.Фотках

Возвращаясь к книгам. Читать Нилуса чудесно. В книге "Великое в малом" есть рассказ "О том, как православный был обращен в Православную веру". Часть его я здесь и хочу привести.

 

Родился я в 1862 году, в семье, которая со стороны родных матери моей считала в своей среде не мало людей передовых, в том духе, каким вообще отличались шестидесятые годы теперь уже прошлого столетия. Прирожденные дворяне-землевладель­цы, и притом крупные, они, быть может, благодаря своей связи с землей и крестьянином, избегли крайнего проявления увлече­ний годов семидесятых, но общего, так сказать, платонически- революцинного духа избежать не могли, —так велико было тог­да обаяние идей охватившего всех эгалитаризма, свободы мыс­ли, свободы слова, свободы... да, пожалуй, свободы и дейст­вий. Не было, кажется, в то время ни одного дворянского дома в обеих столицах, где бы на свой образец, по силе разумения и по последней прочитанной книжке сперва "Современника", а затем "Отечественных Записок" или "Вестника Европы", не перекраивался государственный строй Российской Империи.
Тогда было время великого дворянского переселения из родо­вых гнезд в разные Большие и Малые Конюшенные, на Сивцев Вражек, к Николе на Песках и в иные тихие уголки Первопрес­тольной, куда устремлялись дворянские колонисты, разрывая свою вековечную связь с деревней. Москвичами-старожилами должны быть еще памятны эти теперь уже дряхлые дома-особняки, куда в те времена переселился доживать свой век старый деревенский помещичий быт. Мало их теперь сохранила Москва.
Одним из таких домов в Москве и был дом, в котором я начал себя помнить и привыкать к сознательной жизни.
Конечно, твердая пища разговоров политической окраски мало способствовала развитию во мне религиозных, как тогда гово­рили, мечтаний, и я рос в совершенном отчуждении от церкви, соединяя ее в своем детском представлении только со старуш- кой-няней своею, которую я любил до самозабвения, да с вели­чавым звоном московских "сорока сороков", когда, особенно с первой выставленной рамой, в мягком жизнерадостном весен­нем воздухе, он вливался широкой, могучей волной в освежен­ные после долгой зимы тесные городские комнаты и манил за собой на простор деревни, полей, шутливых ручейков среди зеленеющей травки — словом, на мир, Божий из каменных стен современной городской лжи и условности.
Отчего я так любил деревню, которую терпеть не могла моя мать, езжавшая туда, — и то, как она говорила, "с отвращением", — на два летних месяца; отчего я так любил свою немудрую ста­рушку-няню, которая и живала-то при мне неподолгу, оставляе­мая, обыкновенно, в деревне на зиму для караула господских кла­довых и деревенского дома? — Бог ведает; но любил я их обеих до слез; и любовь моя к ним была какая-то особенная, чисто русская: я почему-то их "жалел", именно — "жалел" — другого выраже­ния нельзя подобрать тому больному и вместе до слез сладкому чувству, которое я к ним испытывал.

Когда, бывало, после десятимесячной разлуки, проводимой в Москве, я приезжал в родную деревню, первым моим движением, первым порывом было бежать к няне обнять ее, выплакаться у нее на груди за всю горечь обиды разлуки с нею и с милой моему
сердцу деревней и вслед затем мчаться в какой-нибудь уединен­ный уголок родимой нивы и там горячо, горько и вместе радостно плакать, припадая и целуя ее пахучую ядреную землю.
Москве, с ее незнаемою в то время для меня, но инстинктивно воспринимаемою святыней, деревне, с ее безбрежным простором черноземных полей, в котором так ясно чувствуется бесконечность Самого Бога, с ее еще мало в то время тронутым "цивилизацией" мужиком, да няне-старушке, так горячо любимой, я и приписы­ваю, что не утратил в детстве способности отдавать свою душу тому настроению, которое неразрывно соединяется с молитвой.
Тем не менее молитв я не знал, в церковь заходил случайно; Закону Божьему у учителей равнодушных, а то и прямо враждеб­но настроенных к Слову Божьему, я обучался как неизбежности неумолимой программы гимназии, и во весь гимназический курс изучал его скверно: ведь и предметом-то он был "не главным". Стыдно, да и грешно теперь вспоминать, к каким уловками и на­дувательствам прибегал я, чтобы обойти законоучителя! Правда, редко мне это удавалось, и, помнится, особенно, в третьем классе, у строгого и многоопытного батюшки я почти и не выходил из единицы со многими минусами. Так в Богопознании шел я, право­славный по имени юноша, до университета, где, уж, конечно, было не до такого "пустяка", как Православие.
У покойного профессора, отца Сергиевского, в университете я ни разу на лекциях не был и экзамен держал по сплошь надписан­ной программе. Да и лекций его в мое время не существовало: весь многочисленный 1 -й курс довольствовался двумя десятками затре­панных, засаленных книжек "Курса Богословия", сдаваемых уни­верситетскими сторожами за полтинники в арендное содержание экзаменующимся многих поколений.
II.
До чего, до какой мерзости духовного запустения доходил я, предо­ставленный самому себе в жизни веры, представить себе может толь­ко тот, кто жил в этом духовному смраде и кто потом, на пути своего падения, был удержан невидимой рукой Благостного Творца.
Помню, чуть ли не в VI классе гимназии, отбывая повинность (так большинство из нас смотрело) обязательного говенья на Страст­ной седмице, я к исповеди у "раннего батюшки" (москвичи долж­ны знать этот термин) явился в полупьяном виде, до того "полу­пьяном", что перед исповедью, должно быть, по инстинкту чувст­вуя, что творю что-то неладное, собирался выкупаться в полой воде Москвы-реки, по которой еще плыли отдельные льдины веш­него половодья. И что это была за исповедь! Истинно долготерпе­лив и многомилостив Господь, благоволивший уже много лет спус­тя дать мне испытать сладость обращения.
Но под всей духовной мерзостью, накопившейся годами свобо­ды религиозного воспитания в жизни домашней, школьной и, на­конец, общественной, т" молчаливые, но любвеобильные уроки Москвы, деревни и няни, христианская, до известной степени при­ближения к истинному христианству, бесконечная доброта моей матери, непрестанно творившей благое ближнему со скромностью, свойственною только христианам, — все это не давало погаснуть в моей душе искре, правда, еле мерцавшей в душевной моей темно­те, искре неясно сознаваемой любви к Богу и Его Православию.
Я намеренно подчеркиваю слово Православие, потому что в редкие минуты молитвенного подъема я только к нему одному и стремился своею душой. Ни величественность католического бо­гослужения с величавой мощью знаменитых органов, красотой голосов оперных певцов, со всею театральностью обстановки кардинальского служения, уже не говоря о жалких намеках на Богослужение в церквях протестантских, — ничто не влекло к себе так моего молитвенного внимания, как дивная красота пра­вославного Богослужения.
И тянуло меня иногда в бедную сельскую церковь нашего черноземного захолустья, с ее немудрствующим лукаво, про­стым батюшкой-земледельцем, с таким Же, если еще не более простым, дьячком-хозяином. Чудилось мне как-то невольно, именно против воли всегда склонного к гордости разума, что в их-то иной раз и "немощи" сила Божия совершается. Но редки бывали у меня эти смутно-радостные минуты, скорее мгнове­ния, духовного покаянного общения падшего сына с вечно Су­щим Отцем, пока не совершилось дивного...
                                                III
 
Когда я еще был в IV кл, московской 1-й прогимназии (теперь 7-я гимназия), перед наступлением выпускных экзаменов (тогда V класса при ней еще не было и мы считались выпускными, чем не мало гордились), в тревоге за успех их окончания, я дал обет, в присутствии товарища, с которым тогда был особенно дружен, пойти, как я выражался, к "Троице-Сергию" "перекреститься обеи­ми руками и ногами". Конечно, условием для выполнения этого обещания я ставил успех на экзаменах. Экзамены сошли чуть что не блистательно, прошли и другие, и третьи, и гимназия, наконец, была окончена, и университет был пройден, а об обете я не только ни разу не подумал, но, кажется, в глаза бы рассмеялся тому, кто бы мне о нем напомнил.
Так прошло времени не мало. Как оно прошло или, лучше ска­зать, проведено было, — сказать страшно! Конечно, страшно хрис­тианину. Жилось, словом, весело. Не случись тут со мной исто­рии, проведшей глубокую, на всю жизнь неизгладимую борозду в моей Черствевшей душе и заставившей меня соблюсти в себе "че­ловека", я бы, конечно, погиб безвозвратно.
По окончании курса в Московском университете, я был заброшен, — добровольно, правда, но все-таки заброшен, в качестве кандидата на судебные должности при прокуроре Эриванского окружного суда, в местечко Баш-Норашен Шаруро-Даралагезскаого уезда.
Эриванский суд командировал меня в это неудобопроизносимое место в помощь к двум местным помощникам мировых судей для самостоятельного производства следствий.
На мою долю было дано 150 дел, состоящих большею частью из одних обложек с заголовком: дело о... (конечно, разбои, грабежи, убийства). Все производство по этим делам было ограничено вши­той в обложку описью документов, а документы — одним номером дознания сельского старшины. Кто знает криминальную жизнь Закавказья, тому должно быть отлично известно, что все наше
уголовное судопроизводство по уставам императора Александра II за редкими исключениями — одна сплошная насмешка над мест­ным правосудием. Не знакомых с местными бытовыми особеннос­тями наших инородцев, особенно армян, прошу верить мне на сло­во. На так называемых "следственных" делах, где свидетельским показаниям существует определенная такса в размере от одного "абаза" (двугривенный) и выше, не один русский следователь или сходил с ума или спивался с кругу на дешевом армянском вине и на омерзительной их, неочищенной виноградной водке.
Был я тогда очень молод, энергии — хоть отбавляй, и со всем избытком молодых сил, с идеями цивилизаторскими (святая про­стота), я ринулся в бой за честь и славу русского гуманного, как мне тогда воображалось, суда.
Дорог в том краю, где мне пришлось действовать, даже в нашем, "земском" смысле проездных было так мало, что мне пришлось волей-неволей обратиться в лихого кавалериста, а где и просто пехотинца.
Раз как-то на какую-то спешную выемку, или обыск, мне при­шлось мчаться чуть не марш-маршем.
Дорога, или подобие дороги,'шла по каменистому берегу Арпачая, сплошь усеянному острыми камнями всевозможных форм и величин.
За мной скакал конвой: переводчик, два казака, два или три чапара-туземца, (земская стража, кунаки — приятели всем раз­бойникам) и сельский старшина. Захотелось ли мне помолодечествовать, или уж такая "вышла линия", только я приударил нагайкой своего Карабаха, гикнул и пригнувшись помчался с такой быстротой, что сразу на несколько десятков сажен бро­сил назади свою команду.
И тут случилось нечто невообразимое... Помню только, да и то смутно, что я куда-то взлетел вверх, помню не то лошадиные ноги над своей головой, не то что-то бесформенное, но ужасное; пыль... опять словно лечу куда-то в пропасть... Когда я опомнился, огля­делся, — я ничего не мог сообразить.
Вижу, весь мой конвой вокруг меня спешился: армянин-перевод­чик стонет, точно раненый; лошадь, на которой я ехал, стоит око-
ло меня с изуродованным седлом, но стоит, как вкопанная, никем неудерживаемая. Сельский старшина, татарин, сидит на корточ­ках, бьет себя ладонями по коленками и с ужасом, в такт, преглу­по раскачивая головой в мохнатой папахе, что-то причитает, должно быть жалостное. Глядя на него, я едва не расхохотался — так мне показалась комична его фигура.
Тут только я понял, что на всем скаку я каким-то образом, вылетел из седла и, конечно, со всего размаху ударился о дорож­ные камни. Ощупываю себя — ничего... Нигде не больно, только едва заметно ноет ладонь правой руки... Встал, прошелся — тоже ничего. Слава Богу, отделался даже без царапины.
Оказалось, что на всем бешеному скаку лошадь моя споткну­лась и перевернулась, как заяц, через голову. То же сделал и я, пролетев через голову под лошадь. Казаки уже потом мне говори­ли, что только чудо могло меня спасти: "по закону и от барина, и от лошади должно было только мокренько остаться". Как бы то ни было, но после всей этой головоломки у меня поныла два-три дня правая рука, и тем бы все и ограничилось, если-б... я тут же вско­ре не вспомнил о невыполненном обете.
IV.
Почему я не вспомнил о необходимости быть более осторож­ным, почему мне пришел на память давно забытый ребяческий обет, — предоставляю догадываться людям, изучающим чело­веческую душу с точки зрения современной науки. Найдутся, конечно, охотники и скажут: сотрясение мозга от падения, — и человек из нормального стал ненормальным; но найдутся и та­кие, кому дано и кто задумается.
Опять прошли года, и опять, как бы в доказательство моей "нор­мальности", нимало не изменившейся от падения, я попрежнему все не исполнял обещанного угоднику Божьему; но сердце уже не было попрежнему покойно. Все чаще и чаще, словно огненными буквами, внезапно загорающимися на темноте моей души, стало вырисовываться страшное слово: клятвопреступник.
Со службы я уже давно ушел и засел хозяйничать в деревне.

 
На одной из страстных седмиц я, лет семь или более не говев­ший, не без чувства ложного стыда перед моей "интеллигентнос­тью", больше, пожалуй, из снисхождения к "предрассудкам" мень­шей братии — крестьян, избравших меня в церковные старосты нашей сельской церкви, поговел, что называется, через пень в ко­лоду, причастился, не без некоторого, впрочем, странного в то время для меня, непонятного тайного трепета, в котором я долго, долго не хотел сам себе признаться, и после причастия почувство­вал себя точно обновленным, каким-то более жизнерадостным: душа что-то испытала давно знакомое, родное; более того, — что-то та­кое необъяснимо сладкое и вместе торжественное...
Мне кажется: так сокол, затомившийся в долговременной нево­ле, сперва лениво, нехотя расправляет свои отяжелевшие крылья. Один неуверенный взмах, другой, третий... и вдруг! дивная ра­дость полузабытого, свободного полета и вглубь, и в ширь лазур­ного поднебесья, в бесконечной волне эфирного моря!..
Тогда мне был дарован только первый, неуверенный взмах моих духовных крыльев. Но тайная, неведомая сила, раз данная крылу, уже не могла остаться инертной. Что-то зрело в моей душе: чаще стала посещать жажда молитвы, не ясно сознаваемая, даже иной раз насильственно заглушаемая повседневными заботами, собст­венным недоверием к своему душевному настроению, отчасти даже какою-то глухой злобою, откуда-то, точно извне, прокрадывавшейся в мою мятущуюся душу.
Но неисполненный обет все неотступнее восставал передо мной, скорбный, негодующий.
V.
И я его исполнил.
Никогда не забыть мне того священного трепета, той духовной жажды, с которою я подъезжал из Москвы с поездом Ярославской дороги к духовному оплоту Престола и родины. Вся многострадаль­ная, смиренномудрая история Русской земли, казалось, невидимою рукой развертывала свои пожелтевшие, ветхие деньми, страницы.
Благоговейно преклонял я свой слух к их тихому, но вещему шелесту, и что-то новое, неизведанное и вместе необыкновенно сладостное зарождалось, росло и охватывало с необычайною силой любви мою душу. Душа рождалась вновь. И что это было за благодатное рождение!
Сколько лет уже прошло с того времени! Но до сих пор я вижу и чувствую на себе силу влияния той таинственной православной Руси, которая открылась мне во мгновение душевного моего воз­рождения, открылась и на всю жизнь запечатлела свой девствен­ный образ в моем благодарном воспоминании. Да! Видение отрока Варфоломея, давшее России Преподобного Сергия, сплотившее во имя Божие в дремучему лесу вокруг убогого храма, под державой великого князя — князей, бояр и смердов, создало и прославило, во славу Божью, великое Русское царство, обнявшее своей Мос­квой пол-мира. Тут весь "закон и пророки" земли Русской.
По святыням Лавры водил меня монашек из нестарых и из прос­теньких, — первый, встреченный мной у врат обители, благоговей­ный,'тихий и смиренный; он же привел меня и к раке, где покоятся нетленные мощи Преподобного Сергия. Молящихся было довольно много. Служил очередной иеромонах общий для всех молебен.
Я стал на колени и в первый раз в своей жизни отдался дивному чувству молитвы без мудрствования лукавого. Я просил Препо­добного простить мою духовную слабость, мое неверие, мое от­ступничество. Невольные благодатные слезы закипели где-то глу­боко в сердце: я почувствовал, как будто я ушел куда-то из себя. И вдруг, подняв голову и взглянув сквозь туман набежавших слез по направлению к раке Преподобного, я увидел на стене, за стек­лом, охраняющим его схиму, над схимой лик старца с грозно- устремленным на меня суровым, гневным, взглядом. Не веря сво­им глазам, я отвел их в сторону, продолжая еще усерднее молить­ся, но точно какая-то незримая сила опять заставила меня взгля­нуть на то же место — и вновь, но уже яснее и как будто суровее, блеснули на меня суровые очи схимника.
Меня объял ужас, но я стоял перед этим строгим ликом, уже не отводя от него глаз и не переставая еще усиленнее молиться. Это уже не была молитва, как мы ее привыкли обыкновенно понимать
— в ней не было слов, не было даже самого представления о сло­ве, — это был какой-то взлет необычайной продолжительности из самых тайников глубины душевной. Продлись он долее, разорва­лись бы союзы души и тела. И я видел, — я утверждаю, что не галлюцинировал, а видел, именно видел, — как постепенно смяг­чался суровый взор, как благостнее становился лик дивного стар­ца, как все легче и отраднее делалось моей потрясенной душе, и как постепенно под схимой туманилось, исчезало и, наконец, ис­чезло чудесное изображение...
Я далек от утверждения, что грешными своими глазами я удос­тоился в то время видеть святыню, видеть самого Божьего Угод­ника, хотя самый факт видения был для меня слишком очевиден, чтобы его можно было принять за галлюцинацию. Призрак, вы­званный экзальтированной фантазией, не мог бы принести тех пло­дов, которые впоследствии получила моя душа — я, как блудный сын, после того вернулся в лоно любящей матери-церкви.
Духовное возрождение было прямыми следствием испытанного и виденного у раки Преподобного Сергия.
Когда кончился молебен, все пошли прикладываться к мощам чудотворца; пошел и я, уже спокойный и радостный и как-то по особенному легкий. Я никогда такой легкости не только душев­ной, но и физической, до этих пор не испытывал. Точно тяжелый давнишний гнет, долго, долго давивший мне плечи, был снят с меня сильной и власть имеющей рукой. С особенным благоговени­ем поцеловал я св. мощи, поцеловал стекло, оберегающее схиму... Мой монашек-проводник уже стоял около меня и приглашал идти в ризницу, — величайшую достопримечательность Лавры.
Был я и в ризнице, пил воду из св. колодезя, видел охраняемое мрачными вековыми сводами под церковью место, где, по преданию, являлась св. Сергию Сама Владычица Небесная; но ходил я по всем этим священным и дорогим русскому сердцу местам точно в каком-то тумане, весь исполненный великим таинством испытанного.
Смутно помню, как при прощальном выходе из Лавры у св. ея ворот купил я кипарисовый складень и житие Преподобного, как простился с милым моим проводником.. Даю ему на прощание не то три рубля, не то пять. Не взял: "помилуйте, за что же-с?" Так и не взял, как я ни настаивал. Простая, милая душа!
Эти несколько часов, проведенных под кровом св. обители, этот исполненный, наконец, обет дней зеленой юности, это дивное мо­литвенное настроение, свыше ниспосланное, по молитве, верую, Преподобного, — все это совершило во мне такой перелом в моей духовной жизни, что уже сам по себе, перелом этот не что иное, как чудо, въяве надо мной совершившееся.
Я уверовал.
вверх^ к полной версии понравилось! в evernote


Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.

Дневник Книги С. А. Нилуса | МудраяМарина - | Лента друзей МудраяМарина / Полная версия Добавить в друзья Страницы: раньше»