Постоянное возвращение человека мыслящего и творящего к робинзонаде как бы свидетельствует о неискоренимом стремлении повторить давно поставленный эксперимент, но с каждым разом иным что и требовалось доказать в итоге. Уже по каким искусственным руслам ни пускали историю выброшенного кораблекрушением на необитаемый остров моряка, созданную когда-то возомнившим себя дворянином Фо: и философско-утопические, и комедийные и даже эротические трактовки мифа мы видели. Как всякий умозрительный эксперимент и этот привлекает возможностью нагрузить его в заданных рамках собственным содержанием, каким бы оно ни было.
Мишель Турнье обращается к мифу о Робинзоне для того, чтобы создать грандиозный этюд человека, один из самых грандиозных из тех, на которые посягали философы и писатели. В центре этого антропологического этюда человек и его место в космосе, во времени и пространстве. Его взаимоотношения с себе подобными -- этакая реплика на аристотелева zoon politikon -- с окружающей средой: словом самый что ни на есть философский роман. При этом эта книга жестока. Потому что, в отличие от оригинала, начисто лишена всяческого чувства человеческого превосходства, тяжкого духа антропоцентризма и бодрого оптимизма вышагивающего по ойкумене XVIII века просветителя. Скорее книга усмиряет эту безграничную людскую гордыню, указывая тем временем на истинное место человека в круговороте жизни. Другое дело, что не всем это новое жильё окажется по вкусу. Но обо всём по порядку.

Поначалу читатель не видит существенных отличий от оригинала: кораблекрушение судна Вирджиния (говорящее название, невинность), судорожные попытки построить лодку Побег, чтобы пустившись вплавь, покинуть остров. Нечто детско-подростковое чувствуется невольно когда читаешь о первых порах пребывания Робинзона на острове. Видимо бунтарство. Но именно детско-подростковое... Ведь он отказывается принимать минимальные меры, чтобы обустроиться на острове. Считает их предательством дела побега. Именно в этой недолгой фазе над Робинзоном всё время парят стервятники, ожидая его скорой смерти. Впрочем, никто иной как он сам привлёк их, убив в первый же свой день на острове в густых зарослях мушкетным выстрелом дикого козла.
В тоже время отшельник начинает ощущать на себе последствия одиночества, отсутствия рядом другого, ибо другой это всегда мир возможностей. Без него все эти возможности отмирают, человек остаётся один на один с миром an sich, в себе, если можно так сказать. И, конечно, эта новая реальность требует чудовищной перестройки всего внутреннего мира Робинзона, особенно, когда всякие надежды на побег вплавь рушатся -- лодка, с таким трудом вытесанная Робинзоном на берегу, оказывается слишком тяжела, чтобы столкнуть её в море. Внутренний кризис протекает тяжело -- осознавший крах всех надежд одиночка проводит дни напролёт лёжа в болоте, а воля его кажется навсегда парализованной. Как и водится для таких моментов как говорил Толстой остановки жизни, Робинзон живёт воспоминаниями о прошлом, отказываясь принять чуждое настоящее и немыслимое будущее.
К деятельной жизни Крузо возвращается, заведя дневник. Слова помогают ему переработать происходящее с ним и избежать полного растворения в болоте апатии (в прямом смысле).
Постепенно Робинзон приходит к идее вырвать свой остров, названный им Сперанца (Надежда по-итальянски), из дикого состояния -- дитя цивилизации он берёт на себя задание привнести эту цивилизацию в окружающий его отныне мир. Он выводит для себя и своего ширящегося с каждым годом хозяйства суровую максиму -- любое производство есть созидание, а потому хорошо, а любое потребление есть разрушение, а посему дурно. Несколько урожаев спустя его закрома вмещают количество провианта, которого хватило бы, чтобы прокормить целую деревню на протяжении года.

Частью борьбы с природным, диким состоянием стало устройство часов, бочки, куда с определённым тактом капала вода, отсчитывая минуты и часы. Робинзон доходит даже до того, что пишет свой свод законов и проводит воскресные богослужения. Словом, если Англия не идёт к Робинзону, Робинзон строит у себя на острове свою квази-Англию ̶с̶ ̶б̶л̶е̶к̶д̶ж̶е̶к̶о̶м̶ ̶и̶ ̶ш̶л̶ю̶х̶а̶м̶и̶. Впрочем, хозяин острова повадился прерывать навязчивое "кап-кап", чтобы в акте торжества над течением времени возвращаться к дикому состоянию, соединяясь с лоном острова в акте сексуального экстаза. У многих страницы, на которых описываются эти приступы геофилии вызовут усмешку или оторопь, но в действительности они полны величавой глубины, что возможно и делает их лёгкой жертвой невежественной насмешки.
Постепенно навязанный себе же распорядок цивилизованного острова начинает тяготить Робинзона. Наконец, он понимает, что вся его бешеная деятельность на острове была всего лишь костылями, временной подпоркой, занятием для отвлечения, пока внутри него вызревал новый Робинзон, готовый принять дикое состояние, которое в начале вызывало в его сердце лишь один ужас.
Окончательно метаморфозу закрепляет появление Пятницы, который полусознательно разрушает хитроумную экономику острова, а затем и вообще пускает всё к чертям, подорвав пороховой склад. Элементы смешиваются -- огонь, земля, вода, воздух. Тщетными оказываются попытки Робинзона господствовать над ними.
Начисто лишённый воли Пятница жил одним настоящим. Следовательно, помимо воли, он был свободен от тирании времени. Уже скоро бывший хозяин становится похож на своего слугу даже внешне. Благодаря ему, Робинзон открывает для себя всеохватывающую силу солнца - дарителя жизни. Постигает всеодухотворённость сущего, сбрасывает с себя кандалы времени. Сама вечность представляется ему впредь отличной альтернативой терзающему человека его ходу. С английскими моряками, заглянувшими на остров впервые за 28 лет, говорить ему не о чем. Они из разных вселенных. Они суть рабы времени. Робинзон сразу решает, что остаётся, а вот Пятница, влекомый своим диким любопытством, тайком пробирается на поднявший якорь корабль. Но Робинзон не останется одинок. На освободившейся лодке к нему бежит мальчишка, сын портовой шлюхи, бывший мучимым всей командой за малейшие провинности. Вместе со своим новым компаньоном они любуются восходом солнца с самой высокой точки острова, в то время как корабль, уносящий на себе смертельные бациллы времени, скрывается за горизонтом. Время окончательно побеждено.

Обычно "Пятницу, или Тихоокеанский лимб" называют гимном дикости. Однако мне кажется, что книга несравненно глубже и опаснее. Опаснее для нашего привычного понимания места и роли человека в этом мире. И во всяком случае меня ответы Турнье на проклятые вопросы скорее напугали, чем примирили.
Главный вопрос по моему таков: нам указан путь спасения в руссоистской утопии или же речь идёт о частном случае сумасшествия? Терпит ли Робинзон крах, сдавшись на милость своего острова? Бесспорно, что он отыскал своё внутреннее равновесие, но какой ценой? Не отказа ли от самой жизни? Не эта ли диктатура времени наполняет наше существование смыслом? Да-да, все вот эти войны за независимость, хитросплетения геополитики, которой заняты головы английских моряков, у которых гостит в конце книги Робинзон. Как-то мне кажется, что аранжировавшись с местом своего вынужденного заключения, адаптировавшись к среде, Крузо предвосхитил свою смерть. Он будто перешёл в stand by режим, ожидая её.

Как бы там ни было, а мне притча Турнье открыла заново миф о Робинзоне. Кристальная ясность и в тоже время сила его символов и метафор, красивейший язык и блистательное отсутствие пустой зауми -- главные достоинства этой мудрой, но, повторюсь, безжалостной книги.