Сейчас, кажется, возвращается интерес к личным свидетельствам, запечатленным в книгах воспоминаний, в противовес объёмным историческим трудам полным статистических выкладок и сухих цифр. Причём субъективность рассказа от первого лица расценивается читателем скорее как плюс, как нечто, что роднит его, читателя, с повествователем. Очищая рассказ о прошлом от пресловутой субъективности, непредвзятый глаз историка стерилизует живое, лишая его всего своего очарования.
На лагерную тему написано не мало. Кому не по душе солженицынская патетика и размах обобщений довольствуются силой шаламовской образности или "мирской" основательностью "Крутого маршрута". И всё же зная и прочитав уже некоторые свидетельства, я чувствую в себе потребность искать лагерные голоса. Ответить на вопрос почему это так можно, вероятно, только одним - потому что знание обязывает. В том числе и на периодическое возвращение к этому знанию и его формам, в том числе возвращение читательское.
Борис Ширяев был одним из первых узников СЛОНа, одного из первых советских концентрационных лагерей, о котором читавшие Солженицына, конечно, помнят. В "Архипелаге" автор приводит поговорку обитателей соловецкого лагеря: "Comment vous portez-vous, на этом острову?", красноречиво свидетельствующую о том, что чеховские интеллигенты и прочий "Серебряный век", из которого на Соловках советы устроили свалку, даже в столь экстремальных условиях не утратил чувства юмора.
О СЛОНе пишет в своих воспоминаниях и Д.С.Лихачев, правда уделяя им несколько меньше внимания, нежели Ширяев. Начиная читать "Неугасимую лампаду" я и ожидал скорее лихачёвской интонации.
Однако, первые главы как-то совсем не напоминали кристальной ясности и красоты академического слога. Казалось, что я нарвался на какую-то чудовищную пародию то ли на Бунина, то ли Шмелёва - русопятский лубок с угодниками и самовозгоранием скверне не подломишеха старцев в скитах. Я уже подумываю не закрыть ли эту несуразную вещицу, как со второй главы слог понемногу очеловечивается, а повествование покидает былинные чащи и приюты отшельников, достигая наконец собственно личных воспоминаний автора о жизни на Соловках. Подробно описывает Ширяев чекистские нравы, бессудные расправы, нравственное уродство надзирателей. Рассказывает очень подробно об организации при лагере театра, а в последующих главах чрезвычайно интересны нарисованные им портреты товарищей по несчастью. Особенно интересна глава "Летопись мужицкого царства" о том, как в одной из деревень население недовольное продразверсткой, изгнало "народную власть" и избрало в цари реинкарнацию Петра Первого - славящегося своей силой и мудростью Петра Алексеевича.
Особое теплое чувство навевают страницы посвящённые первому тайному празднованию заключёнными Рождества, портреты "романиста"-священника, делавшего для урок упрощённые, но прекрасные переложения библейских легенд, а также история фрейлины трёх императриц, вынужденной мыть пол в бараке с проститутками.
Если не лезть раньше времени в Википедию, то удивишься только когда прочтёшь как в комплиментарных тонах Ширяев в конце книги упоминает генерала Краснова и без особой брезгливости генерала Власова. А если всё-таки залезешь, то с удивлением узнаешь, что Борис Ширяев якшался с фашистами разных мастей, как бы сказали тогда был и впрямь злейший враг всего прогрессивного человечества. Это, конечно, немного смазывает впечатление от в целом довольно интересной, несмотря на поминутную возню с боженькой, книги.