Слышится плеск морских волн, перекликаются часовые, фыркают лошади. Ночью на войне военачальники не смыкают глаз в думах о положении на фронте, пересекая который рыщут туда-сюда разведчики/шпионы. Вот и Агамемнон рвёт на себе волосы при виде бесчисленных огней в стане троянцев, которые расположились сразу у недавно возведённой ахейской крепостишки. Посовещавшись с Менелаем, он решает созвать очередной военный совет, а на нём решить кого отправить на разведку.
Классно в «Илиаде», что цельное религиозное мировоззрение её героев позволяет им во всём видеть волю богов.
Однако, и читатель может за подчас пространными рассуждениями о вмешательстве богов распознать суеверие, приправленное бесспорно красивой поэзией.
Пока ахейские вожди собрались на свой совет, ох и много же строк утекло! Гомер описывает всё с дотошностью хроникёра — кто за кем послал, кто куда явился. Это кажется почти столь же наглым по отношению к читательским привычкам как перечисление кораблей. Впрочем, снова вторая часть своим экшеном искупает медленное раскочегаривание первой. В вылазку собираются Диомед и Одиссей. В то же время и троянцы посылают своего разведчика к кораблям ахейцев. Бедолага Долон, незавидна твоя судьба! Прямо в руки Диомеду и Одиссею несёт нечистая ни о чём не подозревающего тебя! Современные читатели, чьё нравственное воображение «обезображено» такими химерами, как «милость к падшим», «женевская конвенция», «гуманизм» будут немало шокированы всем дальнейшим. Долона выжимают, как лимон на предмет задания, с которым он был послан, а затем, надсмехаясь над его причитаниями и мольбами, просто отрубают бошку, быстро, ещё с говорящего скатывающуюся затем на землю. Но настоящая жесть ожидает нас дальше. Пометив обезглавленное тело для грабежа, парочка головорезов прокрадывается в лагерь к фракийцам, союзникам Трои и устраивают там кровавую баню, вырезая спящих людей.

Начал рубить он кругом; поднялися ужасные стоны.
Воев, мечом поражаемых, кровью земля закраснела.
Словно как лев, на стадо бесстражное коз или агниц.
Ночью набредши и гибель замысля, бросается быстрый,
— Так на фракийских мужей Диомед бросался могучий;
Он их двенадцать убил.
[347x203]
Какой подвиг! Нет, я серьёзно. Сосед по даче рассказывал мне про выступление в их школе ветерана, который когда-то прокрался ночью в казарму к гитлеровцам и вязальной спицей в нос убил человек сто. Причём никто не проснулся! Стояла, простите за двусмысленность, гробовая тишина. Ну так то гитлеровцы! Особой гуманностью, как ни крути, не отличавшиеся. Да и сработано всё-таки чисто. Так чисто, что холодок по спине. А в этой сцене «Илиады» нам явно не хватает благородной ярости к союзникам троянцев, да и сама поэтизация бойни как-то не вяжется с современным пониманием войны, когда её хоть и признают неизбежным злом, но всё-таки мало кому, разве что в самый разгар противостояния, придёт в голову восторгаться ею, восхваляя резню. Война нечто отвратительное, как поход к дантисту или работа мясника. Если и берутся за неё художники, да поэта, то чтобы показать её жестокость и отвратительность. А вот Гомер явно с наслаждением описует мочилово и всю физиологию войны. Подвизавшись на ниве конокрадства оба героя с триумфом возвращаются в свой лагерь, где наскоро смывают с себя в море кровищу, пыль и прочую грязь и садятся преспокойно за пир. М-да. Ладно ещё Одиссей, но Диомед только что прикончил тринадцать человек, не из автомата, не из пушки или приведя в действие на удалении мину, а мечом, а после та-ак, что у нас там на ужин? И всё это с санкции богов, точнее богини Афины. Пока «Илиада» напоминает какой-то фильм про мафию: грабёж, хитросплетения дипломатии (кто кого не уважил, кто кому дорогу перебежал), бескомпромиссное мочилово, но без прожженного цинизма таких фильмов, а скорее с каким-то воодушевлением. Меня нисколько не удивляет, что в классическую эпоху мальчики, которых воспитывали на «Илиаде» бредили войной, мечтали поскорее на неё попасть и как можно красивее там погибнуть.
[360x278]