[200x350]
Желающие ознакомиться с творчеством французской глыбы (см. роденовский памятник Бальзаку) имеют перед собою два равноценных пути: замахнуться на ПСС, т.е. на все 90 вещей составляющих Comedie humaine, рискуя при этом завязнуть и забросить чтение на откровенно слабых и проходных вещах вроде "Тридцатилетней женщины" или же прочитать Illusions perdues — "Человеческую комедию" в миниатюре и тем и ограничиться. Помимо этих двух магистральных дорог есть ещё и маленькая элегантная тропинка, ведущая к познанию Бальзака-творца, Бальзака-демиурга собственной Вселенной. Тропинка эта — чтение его малых вещей, коротких повестей. В них он предстаёт с совершенно неординарной стороны. Неуклюжий черепаший ход фабулы сменяется головокружительным течением полным крутых поворотов, сухая цифра экономических расчётов где, когда и сколько тот-то или другой персонаж будет получать ренты с полученного по наследству клочка земли в провинции сменяется захватывающей фантастикой не уступающей по силе и оригинальности волшебству гоголевских "Петербургских повестей", протагонисты, вместо того, чтобы отбывать номер будучи рупорами авторских идей (перехваченное потом у Бальзака Достоевским), вдруг оживают, наливаются кровью и жизнью — мы присутствуем при чуде рождения искусства. Чуде, тайне которого Бальзак и посвятил большинство повестей и рассказов, вошедших в этот классический галлимаровский сборник.
Открывает его Le chef-d'oeuvre inconnu — наверное самая творчески совершенная и смелая вещь всего издания. В ней читатель переносится из мира "Человеческой комедии", т.е. 1800-1840 гг. в начало XVII века, дабы выслушать притчу о тайне творчества старика Френхофера, видя всё глазами юного Николя Пуссена. Френхофер все свои зрелые годы работал над одной единственной картиной, которая была им определена стать высшим шедевром живописи, опередить и превзойти все достижения Ренессанса. Когда же в конце повести он решается показать картину Пуссену и его учителю, то те не видят ничего кроме мазни из которой торчит подобие ноги. Незадолго после сошедший с ума художник умирает. Гениальная шпилька пушкинскому "Ты сам свой высший суд", три знака вопроса перед свободой творчества, не долженствовавшей, вероятно, покидать пределов ремесла. И, наверное, проговаривание самим Бальзаком неких страхов за судьбу своего Lebenswerk — "Человеческой комедии". Что, если за гениальным замыслом и кажущимся автору совершенством скрывается видимая лишь невовлечённому в божественную кухню глазу мазня?
Вещь завершающая сборник — Pierre Grassou как бы берёт за отправную точку другую крайность. Не далёкие идеализированные авторские эмпирии, а отточенную мастеровитость, ремесленничество, доходящее до другой крайности — художник Пьер Грассу наблатыкался за годы неудачных попыток заделаться настоящим и общепризнанным метром подделывать манеру великих мастеров прошлого — Рембрандта, Доу, Тициана. Продавая свои картины демоническому скупщику старины (прямо как тот, у кого Рафаэль приобрёл шагреневую кожу), он даже не подозревал, что тот сбывает их втридорога, выдавая за произведения гениев старины. Добившись выгодным браком твёрдого буржуазного достатка он, став причудливым образом хозяином коллекции собственных фальшивок, занят в конце повести заменой поддельных картин на настоящие шедевры. Две опасности грозящие искусству в этих двух гениальных повестях — чрезмерное разнуздание творческой воли и чрезмерное её обуздание или, заметим от себя, отсутствие её в обществе заинтересованном в массовом производстве статусных объектов à la mode.
Растянутым и слишком романтизированным показался мне рассказ Un drame au bord de la mer, в котором повествуется о судьбе отшельника, убившего когда-то собственного непутёвого сына. К числу же сильнейших вещей сборника можно отнести L'Élixir de longue vie — как раз-таки гоголевского полёта повесть. Открытый глаз, ожившего престарелого отца Дон Жуана я бы отнёс к одним из самых впечатляющих сцен мирового литературы.
Maître Cornélius же повесть живописнейшая. В ней действие разворачивается в позднем Средневековье и рассказывается история любви одного шевалье и прекрасной дамы. Чтобы пробраться к ней, замужней, в гнёздышко, молодой человек устраивается подмастерьем в дом местного скряги, живущего по соседству. Правда скряга этот в городе всесильный и второй человек после короля, отправил на виселицу по ложному доносу всех своих предыдущих работничков. Этого после первой же ночной вылазки ждала та же судьба, если бы не вмешательство прекрасной дамы, внебрачной дочери короля. Она-то и выпросила у Его Величества справедливого дознания, при котором выяснилось, что сам скряга, будучи лунатиком, обворовывал себя едва ли не еженощно. Элегантная средневековая сказка прямо в духе идеалистических взглядов Бальзака на монархию. Портреты же в повести выписаны просто восхитительно и остаётся только сожалеть, что во многих своих крупных вещах Бальзак не удосужился подойти к делу с той же основательностью.
Замечательно-живописна и короткая повесть Facino Cane, рассказывающая о слепом музыканте, когда-то в молодости ведшем бурную жизнь и прорывшем в Венеции ход из каземата прямо в государственную сокровищницу. Вещь эта проникнута итальянским духом Бальзака, в котором он сродни неуёмному шартрёзному Стендалю. Романтизм здесь бьёт ключом. Италия предстаёт некой страной, где ещё всё по-настоящему и где усреднённая буржуазность ещё не поела все высокие устремления и страстные порывы пламенных душ. Эти порывы у Бальзака гениально представлены в "Сарразине", вещи почему-то совсем не известной, несмотря на внимание, которое привлёк к ней в своё время Ролан Барт.
Жанровому разнообразию сборника пошло на пользу включение в него детективной повести L'Auberge rouge — видимо первой чисто детективной истории мировой литературы с игрой в улики, расследованием, невинно осуждённым. Схожую вещь мог бы написать и Конан-Дойль, разве что искусно сдирижированное параллельное действие сразу в двух эпохах закрепляет за ней её высоколитературный статус. Говоря об этой повести стоит отметить, что с одноимённым фильмом она ничего общего не имеет.
Возвращаясь к мысли высказанной в начале замечу, что практически любая повесть этого сборника (за исключением "Драмы на морском берегу") является как бы "Человеческой комедией" в супер-миниатюре. Особенно, кажется, Facino Cane, ослеплённый, как и всё больное общество, собачьей преданностью к деньгам.