Последние лет, кажется, семь нового Пелевина читают не для того, чтобы вкусить качественной литературы, которую он с лёгкостью выдавал в свои лучшие годы, а чтобы узнать что же он там написал про Болотную, Украину или какую-нибудь другую "злобу дня". Такая жареность обеспечивает вероятно писателю и издательству безбедное существование, однако с точки зрения вечности весь этот "утром в газете, вечером в куплете"-шлак висит пудовыми гирями на и без того исхудалых членах того, что можно было бы назвать художественное качество пелевинских текстов. С другой стороны будущие пелевинисты обеспечены работой на несколько поколений вперёд, потому что нам, его современникам, ещё удаётся без труда разгадывать его едва прикрытый фиговым листком ассоциации стёб над пассажирами новостной ленты, но через одно поколение его романы нужно будет снабжать таким количеством примечаний, что работы хватит на армию филологов. Поэтому же среднестатистический будущий читатель скорее всего ограничится демо-версией первых страниц этого классика конца XX века.
Что же представляет из себя Пелевин сегодня?

Пожалуй, выделю пять пунктов (на основе анализа трёх последний его романов)
1. Пелевин-антиутопист/Пелевин-футурист. Можно сказать, что Пелевин в художественной форме выражает то, о чём высмеянные им в рассказе "Македонская критика французской мысли" французские философы пишут с конца 80-ых годов - Финкелькраут, Липовецки и другие нещадно критикую современное пост-модернистское общество, пугая нас всё более мрачной перспективой будущего. Пелевин хоть и черпает вдохновение в сегодняшнем дне, но буквально по-жюльверновски одержим будущим. Эта одержимость заставляет его из раза в раз создавать более или менее удачные модели этого самого будущего, в которых читатель без труда угадывает ростки знакомого ему по пресловутой ленте новостей настоящего. Как таковой правдоподобности (скорее речь идёт о внутренней логике и непротиворечивости) в пелевинских антиутопиях ни на грош, но ведь не за это мы ценим антиутопии! В них он раззудись плечо, и в какой-то момент начинаешь завидовать его писательской дерзости. Бумага всё стерпит, а пелевинская бумага так вообще редкостная мазохистка. В тоже время заслуживает уважения то упорство, с которым писатель в каждом романе создает миры, пестуя их и бросая к концу романа. Поистине он живёт писательски на широкую ногу.

2. Пелевин-циник и мизогенист, страж трона и буддизма. Некоторые либеральные критики настолько озлоблены на Пелевина за его карикатуры на оппозицию в России, что открыто обвиняют его в сотрудничестве с режимом. Хотя скорее всего Пелевин выбрал себе мишенью для издёвок почти раздавленное и влачащее жалкое существование либеральное движение в России, поскольку Сорокин уже застолбил за собой другую сторону и пасётся на тех сытных пажитях, нагуливая бока. "Необходимость самовластья и прелести кнута" из пушкинской эпиграммы на Карамзина - это и Пелевин нам доказывает, правда достаточно пристрастно. Как жёсткая отповедь давно отгремевшей Болотной звучат его слова: "Кто он такой, чтобы выбирать? Не лучше ли оставить это рискованное дело тем, кто действительно на него способен?" Особенно большой зуб, прямо мудрости, у него на феминисток и лесбиянок. В SNUFFе они проталкивают мафусаилов возраст согласия, а в Любви к трём Цукербринам под сиськой пожилой феминистки располагается аж целый музей. Женщинам он отводит роль или недосягаемых ангелов (как Надя в Цукербринах), или говорящих машин для секса, как в SNUFFe и в тех же Цукербринах. И каждый раз эти машины работают всё более замысловато. Становится даже интересно как в следующем романе герои Пелевина будут прелюбодействовать.

3. Пелевин-мыслитель. "Проклятые вопросы" у него решаются на каждой странице между обсценным шуткованием и нешатким-невалким ковылянием хромого сюжета. Причём Пелевин достаточно ловко научился разрезать даже самые сложные материи, как фокусник на сцене, распиливающий девушку в ящике. Вы можете быть уверены, что девушка останется жива и невредима. И вопросы, в общем-то неразрешёнными. Во многом это только словесная эквилибристика, которая впечатлить может только неискушённые умы. Во многом, но не во всём. Иногда, плутая в этих изысканных снах без конца и начала нет-нет, да наткнёшься на чудный оборот, жемчужину мысли, стерев с неё предварительно ил окружающего ремесленнического чёса.

4. Пелевин-всезнайка. Если когда-нибудь выяснится, что знаменитая пелевинская эрудиция была плодом работы целой команды высоколобых тружеников тыла, то меня это не удивит. Не просто столько знать кажется невозможным, но и вызывать в памяти эти знания по пустякам, как зачастую это делает Пелевин представляется странным. Эта нечеловеческая эрудиция как-то скрашивает порой унылые описания и местами совершенно тривиальный стиль его романов.

5. Пелевин-балагур. Самозабвенная и дикая игра со своим и английским языком: аббревиатурами, именами собственными немалая составляющая смешного в его романах. Однако чувство юмора Пелевину частенько изменяет и его никак нельзя сравнить с совершенно особенным чувством юмора Достоевского. На некоторые шутки просто жалко истраченную на них бумагу, хотя и понимаешь, что они вроде бирюлек должных привлечь к чтению новые читательские слои. Надеюсь, что Пелевин всё-таки напишет ещё некоммерческую книгу.

II. Любовь к трём цукербринам.

По сути эта вещь - сборник, объединённый в единое целое сюжетом и некоторыми действующими лицами. Композиционно новая книга Пелевина - полный провал. Только самая большая часть сборника - роман-антиутопия Fuck the system - безоговорочно достигает уровня предшествующих романов - Бэтман Аполло и SNUFF. Не говоря уже о более ранних вещах. Пять прочих рассказов либо носят чисто функциональный характер, сиречь объясняют читателю что к чему в новой пелевинской вселенной, где главный герой наделён достаточно дешёвеньким свойством вмешиваться в течение времён, чтобы выправлять кривду, либо являются чистым философским эссе о condition humaine сравнительного философского и художественного качества. Во многом потому, что Пелевин в нём занимается самоцитированием и переиначиванием того, что было сказано уже задолго до него. Впрочем, разве не все hommes de lettres после слепого грека, тренькающего на лире, этим занимались?
Заключительная же часть романа - этакая шутка гения, в которой поэт Быков и террорист Басаев (или Умаров?) иван-карамазовски бунтуют против порядка вещей. Если бы не растянутость Первых трёх частей и полная вторичность пятой, то книга могла получиться сильнее.
Четвёртая часть, антиутопия - "Терминатор 2. Судный день" получился на славу! Общественно-критическая составляющая - ну а кто в наши дни не громит почём свет Фейсбук и Инстаграм? Лёгкая эта мишень, но жили ли аристократы XVIII века в Европе ближе к божественному свету, писав в день по дюжине писем на десяти страницах? Эта антиутопия, безусловно кусачая, бичует в большей степени пороки настоящего, чем будущего. Злая карикатура - и кажется, что только злоба и секс в ней искренни и не из под палки "вкусного" контракта с издательством. Искренни и штучны, чего не скажешь о философских пароходах, расплывающихся во все стороны по воде нового романа Виктора Пелевина.
[600x400]