поднимаюсь к городу по лиловому от дождя шоссе этот обелиск вырванный из окружающей его тьмы мощными лучами прожекторов так напугал меня там было там но как будто и сейчас и времени между нет минуя станцию где людей сгружали как скот отделяя мёртвых от мёртвых и гнали гнали тропой карахо и не каждый доходил кого-то добивали прикладом кого-то затравливали псами и лай этих псов вот застыл в этом летнем дне и звучит а может шумят шестьдесят тысяч людей там внизу а тут был вольер с медведями для потехи солдатни а там и стукаческий бордель прямо у ворот карцер ничто не мешает войти но страх невозможный в глазок заглянуть и увидеть портреты людей что сгнивали здесь полвека назад и побои сносили а дальше лишь гравий и склон уходящий вниз где небо и предгорье Гарца и небо такое большое должно быть было пыткой этим людям а может надеждой кирпичной быт строг как по даче знакомого ходишь вот погреб вот склад вот столовая только бараков лишь абрис на гальке остался с проблеском цветов и камней и букв из азбук двунадесяти культур они испарились как прах тех мучителей и невиновных кто вслед за страдальцами теми пришли болезни и голод и тех доконали и жатву обильную снова собрали другие палачески сильные руки а гравий хрустит и подъём к аппельплатц даётся с трудом и с набитым желудком и мысли текут небывало спокойно держать за скотину врагов этот принцип живёт он живее всех принципов мира и новые толпы людей что вот-вот в мир придут должно быть не знают ещё что враги коль они не сдаются должны все погибнуть иль жить как скоты лишь о смерти мечтая вины той нет на земле чтоб жизни лишить иль в скота превратить wer frei von Schuld ist der werfe den ersten Stein это Бухенвальд