Неуверенно пошатываясь, словно ошарашенный какой-то ужасной новостью, я пробираюсь по салону только что севшего лайнера. Долгие часы перед поездкой прошли в томительном ожидании - какова же окажется эта земля, эта трава, этот асфальт, эти цвета, этот запах другого континента, где люди, как общеизвестно ходят вверх тормашками. Люди... Они меня интересовали меньше. Все эти типажи - ожиревшие афроамериканки, рапперы, школьницы, поглащающие в неимоверных количествах кофе в Старбаксе, их обгрызенные карандаши и домашняя работа разваленная на столике вместе с клочьями ноябрьского солнца, сумочкой и пакетиками с сахаром, даже бородатые исламисты и жёны, укрытые с ного до головы в паранжу уже как-то были мне знакомы по бьющим вечный молчаливый набат националистическим сайтам всея земли. Разве что мексиканцы меня удивили. Раз на светофоре из поровнявшейся машины высунулся угреватый тип в бейсболке с выгнутым козырьком и прокричал: "Ду ю спик спээниш?" Я посмотрел на отца будто бы он да говорил, лишь бы не отвечать. А потом мой страх перед мексиканской дерзостью был развеян замысловатым праздником в торговом центре - откушать там я так и не осмелился, но весёлая толкотня живо напомнила мне продовольственные ярмарки моего детства.
В конечном итоге меня волновали не люди, а краски и запахи. Как собака, я начал принюхиваться уже в Амстердаме, ожидая посадки на свой рейс. Да, этот самолёт гоняют по нескольку раз в неделю - он, наверное, пропах Америкой. Пока мы перемещались по карте мира со скоростью пальца двоечника ищущего невидмиый Гольфстрим, я представлял себе проносящиеся внизу океанические глубины с акулами и затонувшими галеонами. Но всё эти жалкие мыслишки - попытка убежать от аэрофобии и усталости - развеялись, когда мы, наконец, прорвали облака, и начали садиться. Деревья... В Америке растут деревья? Мысль казавшаяся мне невероятной! Я всегда считал, что только пальмы могут здесь произростать. Неуклюже протиснулся, брякнул бай-бай стюардессам, и вот, первые шаги по американской земле? Нет, кишка, соединяющая нутро аэропорта и самолёт ещё не земля. Надо подождать. Вот и в длиннющих пустынных переходах огромного аэропорта я ещё не осознал, что за 10 с половиной часов я оказался на другом краю своей мечты, своей Америки, своей второй половины, которую представляли в моём сознании отец и брат. В эти минуты всё мешалось в странный коктейль из впечатлений, предчувствий, арифметических прикидок, огромной усталости, будто бы я не летел, а шёл два года это неукладывающееся в голове расстояние. В каком-то полусне я прошёл все эти изнуряющие бюрократические формальности, заполнил с дюжину ненужных бумаг, пара из которых оказалась ненужной тратой казённых чернил, злоупотребил пару раз вниманием работников аэропорта - этих сурово-прекрасных дам, существующих только для того, чтобы такие скитальцы как я не впали в полное уныние и не сделали глупость, объяснилcя на невыносимом английском с пограничной барышней, вымахнувшей мне разрешение на пребывания до мая, хотя мне-то нужно было лишь две недели, распотрошил свой чемодан - водка, икра, балалайка, нет, чёрную икру не везу, а это трусы, зачем так много...? О чём это я? Всё глаголы и глаголы. Какое-то суетное тормошение моего уставшего тельца на проходе через всезнающие лучи. (штаны придерживал рукой, но чуть не осрамился, когда попросили их поднять естественно с чистопрактической целью знать не завалялся ли у меня случайно гранатомёт под мышкой) Когда в конце концов проверяющая машина, изрыгнула меня, такого измотанного и ошарашенного в свободное хождение по аэропорту, я и моя ручная кладь осознали всю будничность произошедшего. Находиться в Америке - всё равно, что прогулять школу в кинотеатре, забившись на все сеансы с пойлом и хрустящим комбикормом. Ты здесь - а они там. Они - это всё, что ты знал до этого момента - не только оковалок России на карте, но и конкретные улицы, деревья, "скука загородных дач", все теперь потусторонние страстишки и страхи и даже воздух здесь другой - никак сюда не могло задувать нашего терпкого вяжущего воздуха. Я пытался переварить нахлынувшее и при этом не потеряться в метро, которое (вот размах человеческой мысли) соединяет все терминалы аэропорта. Метро - весьма неряшливо тормозит, и я прислушиваюсь, чтобы не пропустить свою станцию - ведь я не имею ни малейшего желания исправлять ошибку, перясь обратно пешком. Baggage claim...
Я не знал, почему в крайне левой полосе так мало машин. По полосе должны ехать машины с двумя людьми внутри. Или больше. Но не меньше. Смысл очевиден - в машине минимум два места, и если ты едешь один, помимо само собой разумеещегося осознания, что ты экологическинедружелюбное дерьмо, ты должен ещё и постоять в пробке, подышать собственным и соседским выхлопом, а если ты любишь нашу планету или хочешь проехать куда-то быстро, то обязательно захватишь с собой второго - только не ребёнка и не карлика - полиция может не заметить их и остановить тебя. Недоразумение , конечно, разрешится, но время будет потеряно. А другие пары, тройки и четвёрки с пятёрками будут уже на несколько миль впереди. Да, миль.... И 75 миль в час - это действительно быстро, хоть привыкший к километрам взгляд ещё долго не может соотнести скорость и цифры на спидометре... Но, что же, это так банально! Метрическая система, дороги... Неужели к набору таких штампов скатится моё вторжение в страну ходящих вверх ногами? А какже запахи, цвета, земля, точнее почва? Да, о последней я и хотел сказать... Уже на следующий день, основательно выспавшись за ночь, я принялся ковырять на заднем дворе землю, разглядывать травинки, листочки, жучков и прочих уменьшительно-ласкательных паучков. Та наглость, с которой эта растительность и живность плевали на своих собратьев по флористости на даче под Наро-Фоминском просто поражала меня. Они росли, бегали, жужжали, колыхались на ветру, жухли, осклаблясь выжженными лепестками на солнце, как будто этот ноябрьский зной, за который любой корешок, любой паучок дачный был бы благодарен по гроб жизни, нормален и что солнце в ноябре ещё может греть - в моей памяти оно уже глубочайше старо и не сулит ничего кроме морозов в эту пору. Животный мир, представленный гигантскими тараканами, которые норовили проползти из сада в дом, оставлял меня более сдержанным в проявлениях радости.
Ощущение нахождения в Америке - это как укол в память, укол в привычное... Вот привезли пиццу, а я не догадался сунуть на чай, вот почтальон сунул в ящик письмо, не покидая машины, вот меня попросили показать паспорт с датой рождения при попытке купить пиво в кафе боулинга. Мои тогдашние двадцать два в миг обернулись, не казавшимися мне золотой осенью, а едва покрывшим проходной балл результатом золотомедалиста. Всё это уколы, уколы, уколы... "Я сплю - ущепните меня." Сказал бы Достоевский, если бы очутился в XXI веке, а Кант бы, как говорил мой друг когда-то, обкакался бы и убежал. Но я не из прошлого... Я из страны, оставшейся в прошлом, дремлющей, кичась своим мнимым величием. В том разница. Поэтому только уколы, лёгкие несоответствия, как во сне, когда вдруг понимаешь, что нет, эта моя мама, а не бубнящее нечто, а вазы в коридоре никакой нет... К чему-то я был готов - и в Европе, заказывая салат, вы получите дневной рацион молодого слоника. Порции в США (брутальнейшее нагромождение звуков) так же огромны и не съедабельны неподготовленным обильными возъеданиями желудком. А что-то, было вовсе вновь, как, например, наличие в любом доме или офисе фотопортрета хозяина в фирменной шапочке и мантии, с дипломом в руках, где-то сзади звёздно-полосатый флаг. Это как бы кричит: "Вы не абы у кого в гостях! Я живу в этом доме. (работаю в этом офисе, я лучше тебя - нужное подчеркнуть), потому что я вот да, таки учился, таки вумный!" Очаровательное тщеславие, неправда ли? Что имеет общего с этим умилённым, устремлённым вдаль, полным чуть ли не слёз взглядом осовелый взгляд нашего выпускника после ритуальной попойки в кабаке - думается, не всякий даже самый отважный синяк решится повесить такое фото где-либо на видном месте. Но не только приятными были эти уколы... Тревожный мир улиц города, который казалось шагнул с соответствующих кинокартин отрезвил немало мою розовую нагленькую Америку, пропитанную по-летнему жарким ноябрьским солцем и окончательно запутавшую меня в сетях своих хайвеев, кафе, торговых центров, жилых тихих улиц, которыми обычно расцветал на конце почти каждый идеально ровный белый асфальт. Город был антиподом, врагом этого мира - спрятанного в деревьях. город стоял открытый и жаркий, днём бесцветный и лишённый запаха, прозаичный и скучный нахлёст улиц, светофоров, похоронных процессий, церквей, пожарных частей, машин со знаком принадлежности к штату, как в Европе к стране и городу, кафе и бесчисленные небоскрёбы Даун-Тауна, которые оказались вовсе не так примечательны, как я их представлял. Лишь вечером огни придавали улицам вид загадочный и привлекательный. Эта снующая во все стороны толпа рапперов делала вечерние прогулки невозможными, а то бы я поскитался по этому транжирству электричества. Пришлось недовольствоваться дневными наездами в город по делам. И даже днём, очутившись я один, нет-нет, а дам доллар приставшему прохвосту. "God bless you" цедила мне сквозь зубы хитрющая физиономия, венчающая неряшливую фигуру в джинсах и замызганном тишоте. Это явление, сложноотличимое для автора от пресловутых рапперов по причине равнодушия к сюжету (а знать можно лишь то, что любишь) называется хоумлесс. Почти как, холм лес. И те, и другие проводят время на улице, нигде не учатся, или уже прошли школу жизни в ближайшей тюрьме, периодически отстреливают друг друга и играют в баскетбол. Полиция время от времени вяжет и тех и других за всякие глупости. Так, к слову, не задолго до нашей с ним беседы, полиция сцапала продавца левых билетов на баскетбол. Нацепив на него наручники и пригнув шею, чтоб не расшибся залезая, его ткнули в испещрённое решётками, нутро полицейской машины как раз когда мы делали второй круг, чтобы всё-таки сторговаться на более приемлимую цену. Я сразу понял, что хоммлес, это что-то вроде нашего гопника, но не бомжа. Бомжей я в Америке не видел. Видимо их отстреливают рапперы и хоммлес забавы ради. Хоммлес, слегка ошарашенный наркотиками, не потерявший навыков вербальной коммуникации, нечистоплотный субъект, который считает, что всем интересно с ним поговорить и каждый ему должен 50 центов христаради. Не узнаёте типаж? Раппер - существо более сильное и эмоционально цельное. Он ощущает себя королём улиц, занимая и правда высшую ступень в хищнической пирамиде питания города. Ему дозволено все, что не запрещено. Громко говорить, выходить на проезжую часть, начинать разговор, даже если ты идёшь уткнувшись под ноги и считая плиты. Его одежда более богата, но не менее неряшлива, чем у хоммлесс. Автор не счёл для себя возможным пуститься в дальнейшее наблюдение за дневной жизнью, поскольку до обеденного перерыва, когда офисная братия дружно вываливает на улицы, ведомая голодом, город принадлежит типам с мрачным прошлым и не менее мрачной следущей парой времён. Как славно было нырять в прохладу торговых центров столь знакомую любому горожанину земли. Магазины, ресторанный дворик, толстая офицер полиции, объезжающая свою территорию на чудо самокате - на этот раз по настоящему само - наклонился и едешь. Тут я отдыхал от впечатлений, тут я брал время для себя освоиться. Пожилая индианка принесла мне блестящую пару ботинок, а высокий сэр подыскал рубашку к костюму, который я нашёл, пройдя километры рядком стоящих вешалок. Здесь я как рыба в воде - Меркурий - тот истинный универсальный бог, поклонению и ритуалам которого мы все обучены с детства.
Не могу не описать и часы проведённые в метро - я изъездил два направления - с целью покататься. Метро в городе почти всегда идёт по поверхности и я, как ребёнок, едущий в первое в своей жизни путешествие на поезде, прильнул к окну. Я катался в метро в Вене, Берлине, Праге, Киеве, но только в здесь я был зритель городских окраин, а не мрака туннельного, или в лучшем случае на миг обданным городским днём вынурнывшем вместе с поездом из тьмы только для того, чтобы через пару восхитительных минут снова туда ухнуть.
Бесконечно чужой в городе, который я силился втиснуть в память на пассажирском сидении, 75 миль в час, а город, как в кукольном мультфильме исчезал рывками за линией горизонта, и бултых - нет его. Дома меня ждала моя огромных размеров кровать где я мог разложить свои покупки, примерно размером с кровать телевизор с сотней каналов, сублимировавший все мечты моего детства о нормальном буржуазном прозябании в своём углу дай боже. Ждал меня и ужин, десятки незнакомых людей в доме, которые и пришли только чтобы на меня поглазеть. Периодический хайспидчэйсинг детей разного пола и возраста, а главное камин. Вот мечта всей моей жизни! А если побрызгать на деревяшки какой-то гадостью, то они могут гореть весь вечер. Я-то, дубина, думал, что эта вязанка прогорит в какие-нибудь полчаса. Ан нет.Обманем и здесь хитрую природу. Вечерами бывало прохладно так что розжиг камина не был лишь моей прихотью - в гостинной должно быть тепло и уютно (эти неразлучники должны по правде давно писаться вместе, как одно слово - как сегодня на улице? Теплоиуютно. Отгадал? Теплоиуютно).
Утром, остерегаясь впустить в дом тараканов и нарваться на любопытных соседей, я выходил на балкон, вдыхал полной грудью, щурился. Возвращался в дом за креслом, в котором и проводил потом часы, слушая птичий шум, ветер, солнце, которое тоже, как известно шумит. Иногда спускался в сад, чтобы обняв деревце, усыпанное какими-то листьями-колючками-полухвойное чудо попенять ему за нерусскость, за то, что растёт оно и не знает, что снится какой-нибудь лермонтовской сосне.
***
Картина, возникающая сейчас, спустя 10 месяцев в памяти почти таже, что я донёс, не расплескав и половины, до кресла самолёта. И хотя Москва по прибытии стряхнула часть невидимой пыльцы ощущений с моей памяти о моей Америке, имеющегося сейчас достаточно, чтобы при первом же возвращении воскреснуть и расцвести. В погоне за новыми запахами и цветами. Как у собаки.