Этот домик в деревне был найден в результате многолетних поисков и куплен за полдня. Куплен с немыслимыми приключениями. Вроде того, что одна из трех сестер, самая жадная, как её мне шепотом охарактеризовала другая сестра, на которую и было оформлено завещание родителями, пересчитывала деньги наслюнявленными пальцами прямо в машине. А перед этим, из боязни обмана с моей стороны, заставила меня сходить с ней в местное отделение банка на предмет проверки этих денег на «нефальшивость». Мы их не проверили – такую услугу в государственном банке не оказывали, а других банков в этом безлюдном сонном райцентре не было. И пришлось той Людке мне поверить, хотя и очень ей этого делать не хотелось. Но деньги – вот они, акт о купле-продаже – вот он, и уж будьте любезны – ключи на бочку. Тут уж я тоже отыгралась - заставила их сдать мне все обозначенные в акте строения. Причем мы долго все вместе раздумывали над тем, какой из пяти сараев и сараюшек соответствует незнакомому нам слову «варивня». В русском языке такого нет, но оно было в техпаспорте! Решили, что это то строение, где они хранили картошку, и которое я тут же решила сделать баней. Ах, баня, своя, по-черному, с белыми липовыми стенами и квасом в деревянной бочечке! Кто не мечтал о таком…

Муж той Людки ходил по участку за мной и бурчал себе под нос. Из бурчания я поняла: у него никто и не спросил разрешения на продажу домика, а ведь именно он тут всё строил, и земли сорок машин привез, и вот доски придется бросить… Договорились, что ключи я им оставлю на неделю - пусть вывезут эти доски, мне-то они зачем? И было мне сказано, что всё-всё здесь оставят, а уж я сама решу, что мне надо, а что нет – сумма-то за домик была плачена немаленькая.

Знала бы я!.. Вывезли даже лампочки.

Но как же радостно я этот домик обживала! Самое любимое и родное тащилось в эту норку – прибивалось, вешалось, расстилалось. В итоге у меня в саду зацвёл никогда до того не цветший абрикос. Я ему так сказала: спилю тебя, раз не плодоносишь! На абрикосе уже видны плодики как фасолинки – а вдруг и впрямь вызреют?

Деревня моя – странный социум. У одного соседа над домом торчат три разнокалиберных трубы. Оказалось, родители завещали домок сразу троим сыновьям, и они теперь каждый свою треть обогревают своей печкой. Бред какой-то. Другая соседка не может продать дом потому, что брат-совладелец не даёт разрешения – он давно живет в Испании, но ежегодно приезжает поклониться родной развалюшке. У третьих соседей пол прогнил, так одна сестра свою половину замостила новыми досками, а вторая - не в силах, и так и живет, прыгает, как цапелька. А ещё другие соседи попросили отдать им мои старые ворота, и тут же их кому-то загнали. Гулеванят уже третий день…

Как-то раз  вечером приехала на улицу милиция. Запихнула кого-то в воронок. А мать задержанного всё спрашивала: «И вы яво што, забяроце?!» Сержант ей вежливо отвечал: мол, как старший решит, а его дело маленькое, он здесь всех вообще может забрать, если ему скажут. Я аккуратно подглядывала из окна – всё-таки дело чужое, семейное. Вот она, думаю, деревня как она есть! Мать в итоге стала сына укорять: «Я табе гаварыла дваццаць гадоу назад - не бяры яе, яны усе такие, а кали табе яна капаничкай галаву рассекла, ты ж милицыю ня вызывау!»

На темной–темной улице только огонек сигареты. Окна в доме напротив сияют - там пишут протокол и громко разбираются, кто кому когда что сказал и сделал, чьи шкафы, ковры, и чей весь дом вообще. Оказывается, мать сыну его подарила, а теперь этот сын сидит в «воронке», ему из дома выносят майку и рубашку. И такое это жалкое зрелище! Меня, наконец, замечают их родственники, и начинают громко обсуждать – не пальнуть ли в «любопытную варвару» из рогатки жвачкой. Спокойно парирую, что я новая соседка, и мне, естественно, интересен конфликт. Пострадавшая сторона растолковывает мне, кто кому мать. Я отвечаю, что «в вашей замечательной церкви на воскресной службе – семь человек - это ли не объяснение таким диким ссорам?»

Мужик-то этот, соседкин муж, пришел домой со дня рождения матери, к которой жена его ни ногой много лет. Пришел, и попросил всего-то – супа ему налить. Как там было, правды никто не скажет, но он после данной просьбы получил по морде. Причем дважды. И от жены, и от дочери. Потом, наверняка, дал сдачи. После этого и приехала милиция.

Ну не знаю, что сказать.

Здесь никто не держит слово. Потому у меня после зимы так и не высосали санитарную емкость. Я уже две недели пытаюсь как-то примириться душевно и социально с дощатым удобством в конце сараюшек. Выливаю туда что-то дезинфицирующее синего цвета. Удобство приобретает вид бомжа, пахнущего «CACHAREL». И огород мне обещали, да не вспахали. А тот дядька на своей белой лошадке то и дело цокает мимо моего домика по асфальту туда-сюда по каким-то своим немудрящим делам, но в мою сторону теперь даже не смотрит. Как с ними говорить?

Поговорила с соседом о рыбе в прудике и жасмине – а он мне пообещал поближе познакомиться. С другим пошутила – что, мол, полдень, а у него уже день прошел не зря. А этот мне обидно так сказал, чтобы я на себя посмотрела и тоже пообещал поближе познакомиться.

У меня руки в земле, и не отмываются. Чувствую себя бабушкиной внучкой -  в глубоком детстве моём тоже был такой же маленький, на две комнатки, домик в деревне. Но пошёл дождь, и домик мой поплыл. Думала из чего шить паруса. Вместо этого нашла железное кайло, раздолбала бетонную дорожку, и лопатой стала выгонять-выгребать воду из-под домика. Потому что жабы начали тонуть и лезть на голубые дощатые стены. Жаб жалко – они живут под домиком, и, оказывается, под водой долго не могут отсиживаться. Хожу по двору – чвяк-чвяк. Что мне делать с этой водой? Она льётся и льётся. В большом сарае, где я мечтала сделать игровое пространство для детей, поплыли дрова. А телевизор по единственному идущему здесь каналу говорит мне – скажи спасибо, что живешь не в Оклахоме, там двадцать торнадо один за другим. Я не в Оклахоме, да, спасибо, я в Дукоре, и для меня это название звучит как музыка Юрия Антонова. Красиво. И очень по-родному. Ещё осенью, гуляя в лесу за фермой, нашла забытое кладбище – с могилами партизан. Что здесь делали партизаны в 1920 году? Интернет сказал, что это была польская оккупация, а балтиец-матрос Андрей Блажко руководил красными. На улице имени этого матроса - мой домик. Может, потому он и плывет? Знать бы куда.

Но дождь проходит - ведь не осень. И приходит солнце, и из земли вылезают невиданные ростки – какие цветы из них расцветут? Пока не знаю, я первый раз в жизни что-то выращиваю. Много чего я здесь делаю в первый раз. Например, жарю колбасу в печке. Но не такой большой русской, а в узкой, которая и не знаю, как называется, она греет лежанку. Колбаса начинает гореть-полыхать, взять сковородку нечем, она без ручки, чёрный дым слоится по кухоньке. Я колбасу всё равно потом съела – обугленную. Есть хотелось, а больше ничего не было. А автолавка приезжает три раза в неделю, и не сегодня.

Но всё это было две недели назад. А теперь я варю щи из всего, что нахожу в огороде – щавель, крапива, лук, чеснок, даже прошлогодняя вполне съедобная веселенькая морковка попадается. На сковородку бросаю горсть стебельков спаржи, она прямо из палисадника, сладенькая, заливаю яйцами, купленными у Жанны из дома под огромным дубом – мы с ней родились в один день. У нас совершенно разные судьбы, но одинаковые причёски и радостное отношение к жизни.

Есть здесь хочется всегда – много работы и свежий воздух. Рефлекс от вылазок «на природу». И новые умения – солить сало в рассоле, да еще запихивать бутылки в кротовьи норы под углом в 45 градусов. Предполагается, что ветер будет задувать, завывать и пугать их. Надеюсь на это, а то перерыли мне весь огород, ходить страшно. Вообще здесь много всего страшного – пауки с паутиной в любых местах, мышки шуршащие, эти вот соседи с их близкими знакомствами, баллон с газом, пованивающий пропаном-бутаном, пчелы, жужжащие в стенах домика – вот что они там делают? А соседские кошки заходят ко мне, как к себе домой. И через дверь, и через распахнутые в природу окна. Я их тоже боюсь – мало ли… И окна занавешиваю вечером плотно-плотно – здесь по улице идут и в них смотрят.

Зато звёзды здесь лежат прямо на голове! И над моим прудиком чайки кричат. И ветер занавески надувает, и мухи шныряют по комнате, как шпионские беспилотники. И лежаночка тепленькая, и кровать деревянная на всю комнатку. И когда-нибудь я всё же повешу в зарастающем посеянными мною медоносами дворе гамак и качели, и построю терраску под прозрачным навесом, и напущу в прудик карасей, и они вырастут, и я буду рыбачить, и куплю телескоп – и вот тогда будет мне наконец счастье!