По идее, мне бы сегодня следовало печь пироги или там салаты стругать, а я ленюсь, витаю в облаках, перебираю свою жизнь.
Иногда можно.
Так вот: если задуматься, то, начиная с пяти лет, я всегда была в кого-то влюблена.
Моё любвеобильное сердце восторженно билось, когда к папе приходил очередной аспирант, или когда рабочие копали канаву вдоль улицы.
Всегда, всегда находился объект, по которому я тайно или явно вздыхала какое-то время.
В школе мне нравились двоечники, хулиганы и второгодники. Хотя дальше дружеских отношений не заходило.
В шестнадцать лет начала страдать по студенту МВТУ им. Баумана – он не красавец был, но прикольный, харизматичный, и очень взрослый – ему уже исполнилось девятнадцать лет.
Мы встречались раз в один – два месяца, это было счастье, остальное время я жила ожиданием встречи или звонка, и Наташка Прохоренко, двумя годами старше меня, но уже замужняя дама, говорила многозначительно:
-Это любовь у тебя.
Я трепетала и спрашивала:
- Ты так думаешь?
И она говорила:
-Конечно!



Однажды она решила взяться за моё воспитание.
-Ты каким парфюмом пользуешься?
Парфюма у меня в принципе не было никакого, не считая деццких стеклянных флакончиков в форме собачек и кошечек, которые слабо и противно пахли мылом, но были очень хорошенькие.
Иногда я могла подушиться маминой « белой сиренью», вот и весь мой парфюм.
Поэтому я честно сказала:
-Никакого.
-Напрасно!- сказала Наташка.- Купи польские духи «Может быть». Пахнут, как французские, а стоят рубль двадцать. Запомнила?
Я кивнула.
-Пойдём дальше – Наташке нравилась роль наставницы. – Ты на свидание когда идёшь – красишься?
Надо сказать, что разрешение краситься я получила лишь в восемнадцать лет. И то это была тонюсенькая полосочка над верхним веком и чуть-чуть туши. Разумеецца, мы с двоюродной сестрицей Танькой, которая всегда гостила у нас на школьных каникулах, красились втихаря – ей было двенадцать, мне четырнадцать, но она была продвинутой, а я – нет.
Мы красились с ней, когда шли гулять вечером, естественно, не без мысли с кем-то познакомиться. Но красились не дома, а во дворе, яростно плюя в голубую акварельную краску и размазывая её по веку спичкой.
Тюбик помады всегда был у Таньки в кармане, и мы рисовали друг другу губы, но, нагулявшись, стирали всю красоту снегом, и приходили домой свежие, румяные, с горящими щеками.
Итак, на вопрос Наташки, крашусь ли я, я ответила отрицательно. Впрочем, была и другая причина – я хотела, чтобы человек увидел меня такой, какая я есть.

И – либо понравилась ему, либо нет. Как говорится, полюбите нас чёрненькими, а беленькими нас всякий полюбит.
-Напрасно!- снова сказала Наташка неодобрительно. – Я вот всегда делаю перед свиданьем боевой раскрас. Чтобы сразу – на абордаж! Главное, чтобы человек запал на тебя, а потом уже он, когда влюбится, и не заметит, накрашенная ты, или нет.
Ха! Легко ей было говорить!
Буду откровенной.
На тот момент я считала себя самой некрасивой из всех своих подруг.
Раньше было именно так: ну в самом начале, когда мелкие были совсем, об этом вовсе не думали, или считали, что мы красавицы. Особенно когда наряжались в мамины штапельные длинные халаты, красили губы красной помадой и вешали на уши новогодние шарики от ёлок - малюток.
Размер ноги у мамы был 34, и её туфли на каблуках если и были великоваты, то чуть-чуть.
Мы под ручку прогуливались по переулку, и прохожие, пряча улыбку, говорили:
-Ах, какие девочки красивые!
И мы были совершенно счастливы.
Потом в школе, в начальных классах, главным были отметки.
Двоечники и отличники.
А потом в ход пошла внешность.
И вот тут я поняла, что не удалась.
Никакими талантами я не блистала, не была статуэткой, как наша школьная гимнастка Ольга Сурикова, не умела танцевать, играть на фано и в теннис, как Наташка Вольская, даже не была хорошенькой.
На первом месте в школе по красоте и обаянию стояла Наташка Прохоренко - с родинкой на щеке и потрясающим хрустальным смехом.
Ну и все остальные мои наташки-таньки-алки были лучше меня, как я считала, и я даже не завидовала, принимая их красоту и очарование, как должное.

Всех молодых людей, которые со мной знакомились, я первым делом знакомила со всеми подругами – чтобы ушли сразу к ним, если что, пока я сама не влюбилась в них.
Потому что понимала – в меня влюбляться не за что.
Не удалась.
Хорошего было и всего-то – волосы каштановые до жопы, да ресницы до бровей. А губ своих я тогда жутко стеснялась, мне нравились маленькие губки бантиком, а у меня, по словам соседки, были «не губы, а ошмётки». Это потом меня стали спрашивать – « У тебя губы сделанные?» А тогда я жутко комплексовала.
А что до волос – я бы их такими и сохранила, если бы мама разрешала делать из них хвост, или носить – хотя бы не в школу – распущенными. Старшие девочки обожали меня расчёсывать, делали мне разные причёски, и мне они очень шли.
Но увы. Мне разрешали носить одну или две косы, как вариант – «корзиночку», и ни шагу в сторону.
Любые запреты уже тогда вызывали протест, и я отрезала одну косу, соврав дома, что какой-то хулиган чиркнул бритвой – тогда много таких историй ходило.
Я рыдала вполне натурально, доверчивые бабушка и мама меня жалели, и дали денег на парикмахерскую, куда меня отвела моя тётка.
Тётка была директором школы в Нарофоминске, очень любила детей, которые по сей день проведывают её, пенсионерку – и их дети, и дети их детей – тоже. Так вот она видела все наши детские плутни насквозь, и, когда мы вышли из дома, сказала:
-Мне можно не врать, знаю, что сама отрезала. Я никому не скажу, чего уж теперь.
Я не отпиралась.
Меня постригли очень миленько и стандартно, но таких волос, как были, я уже не сумела отрастить. Я стала старше и проще с новой стрижкой.
В то время я и впрямь была вульгарна, я хотела как-то улучшить внешность, но делала только хуже - слишком пухлые губы, слишком большой бюст для пятнадцати лет, слишком женская фигура.
Не девически - тонкая и хрупкая, как мне хотелось.
Не маленький рот бантиком.
Всё не так.
Я пыталась что-то улучшить, но вкуса не было, мамины замечания я воспринимала враждебно, начёсывала безбожно и без того немыслимую гриву волос и рисовала себе ляписом на щеке родинку, как у Наташки.
И всё равно считала себя хуже всех.
Я была грубой, какой-то неправильной, я восхищалась своей двоюродной сестрой, той самой Танькой, с которой красилась акварелью. Мы повзрослели всего на год, но она стала настоящей маленькой женщиной, изящной, очаровательной, кокетливой, я пыталась понять, в чём секрет, и не понимала.
Я ужасно стеснялась себя, старалась скрыть это под излишней развязностью, и снова проигрывала, видя себя как бы со стороны – ужасно.
Я не умела одеваться.
В этом, отчасти, виновата была мама - одевая меня, как куклу, до школы, она старалась не наряжать меня в подростковом периоде.
Наверное, в этом был свой смысл.
В четырнадцать я выглядела на 18, и это сбивало с толку взрослых мужчин. Одевая меня красиво, мама получила бы кучу лишних проблем – мозги-то у меня на тот момент были куриные.
Я была не такая, как другие, и многим девочкам мамы запрещали дружить со мной – я лазила по крышам, по деревьям, дружила с хулиганами, после седьмого класса плохо училась, прогуливала школу и убегала из дома.
Может быть, я пыталась так компенсировать то, чего мне не было дано природой – женственности, изящества, кокетства, быть плохой – тоже имидж.
А хотелось быть красивой!
Хотелось нравиться!
Хотелось нравиться просто так, ничего для этого не делая.
Увы.
И я писала дневники и прятала от взрослых, чтоб не показать, как на самом деле я страдаю от самой себя.
Несмотря ни на что, я вечно влюблялась. Ни к чему это не приводило, но и плохим ничем не кончилось, и даже, к моему искреннему удивлению, я тоже кому-то нравилась.
Но чаще всё было безответно, правда, и я успокаивалась очень быстро.
Но вот с этим парнем из Бауманского было иначе.
Я просто с ума от него сходила, но ясное дело, он был уже большой мальчик, и поцелуев ему было мало.
Так тянулось два года, и я жила от встречи до встречи, а потом мы с мамой и моей закадычной подружкой Наташкой Новиковой уехали в Питер на две недели.
Я была рада и не рада.
Все мои мысли были о Володьке, а серый Питер тех лет, с вечно хмурым небом и постоянным дождём, ещё больше усиливал мою тоску.
Меня не радовали ни мосты, ни музеи, ни сама смена обстановки. Хотя в чём-то было спокойнее – здесь я не ждала телефонных звонков.
За два дня до отъезда в Москву я познакомилась с мужчиной.
Банально так, в трамвае.
А как вышло.
Моя любимая подруга была интриганкой по своей сути.
Она обожала всех ссорить, а потом утешать и таким образом быть нужной.
Если меня спрашивали, чего я с ней дружу, что у нас общего - я говорила: мне с ней интересно. Мне и правда было с ней интересно, а ещё она мной восхищалась. При этом держала себя всегда, как более старшая и умная.
Она хорошо училась, любила читать, как и я, с ней мы могли говорить обо всём на свете.
Была и другая причина – вокруг меня, несмотря ни на что, было всегда много ребят. Новикова же никому не нравилась, хотя у неё были очень красивые глаза и очаровательный курносый нос. Её мать работала в торгпредстве, у Наташки всегда были классные шмотки, но её квадратная фигура на тонких ногах и пучок, который она носила с девятого класса, плюс сильные очки, делали её просто тётенькой. Кстати, забегая вперёд, скажу, что, когда я в 18 лет пришла знакомиться к родственникам первого мужа вместе с этой самой Новиковой, бабушка мужа сказала:
-Это хорошо, Алёна, что вы с мамой пришли.
Я даже побоялась смотреть тогда на Наталью.
И самое главное – она тайно и безнадёжно была влюблена в моего старшего брата. Но об этих страданиях знала я одна.
Да, так вот.
Новикова с жадностью выслушивала мои откровения, сетования на жизнь и жалобы, она была всегда рядом, как тень.
На этот раз она поссорилась со мной и поссорила меня с мамой.
Поэтому в трамвае они сели рядом, я – одна, чуть впереди.
Я сидела обиженная и гордая, и тут мне протянули жёлтый роскошный банан.
Я подняла голову: надо мной стоял высокий белокурый парень в очках. Взрослый. Некрасивый. Обаятельный. Самое оно.
Я поблагодарила, и, злорадно подумав, как сейчас бесится Новикова, банан съела.
Парень попросил мой телефон, и я дала с лёгким сердцем – через день я уезжала.
Мы вышли на своей остановке, и Новикова сейчас же заюлила вокруг меня – ну как же! Мужчина появился в поле зрения.
Вечером мой новый знакомый позвонил, приехал за мной, и попросил у мамы разрешения со мной погулять по городу. Мама разрешила, при одном условии – Новикову мы берём с собой.
Мы провели чудесный вечер – Юра - так звали парня, показывал нам Питер, кормил мороженным и даже взобрался на какого-то льва. Он прочищал ему нос травой и страшно рычал.
Мы хохотали.
Потом стемнело, мы вышли к какому-то пруду, он предложил – искупаемся?
Я даже не сочла нужным ответить, а Новикова немедленно разделась, и они плавали и резвились, только я вот сейчас думаю – она голая плавала или просто в трусах и лифчике?
Не помню.
И чем они вытирались – тоже не помню.
Короче, он проводил нас домой и попросил меня задержаться у подъезда «на минуточку».
Новикова оскорблено вскинула голову и ушла, поняв, что мы будем с Юрой целоваться, а она зря мокла и мёрзла.
Когда я пришла домой, она рыдала в ванной, и мне пришлось долго с ней мириться, прежде, чем она меня простила.
Порыдать над загубленной жизнью – это она любила. Особенно в компании. Или, если мы шли гулять – человек пять-шесть - могла упасть в сугроб, чтобы там рыдать, и все возвращались, начинали спрашивать, что случилось, утешать, и тогда она успокаивалась.
А однажды я сказала:
– Да пусть лежит.
И мы ушли.
С тех пор падения в сугробы прекратились.
Я всё время отвлекаюсь от рассказа об этом питерце.
Сказать, что я на него запала – ничего не сказать.
Я просто втрескалась по уши – да, мне хватило одного вечера.
На другой день мы уезжали.
Проводить он меня не пришёл.
Координат его у меня не было. Знала, что Юра, и что 25 лет ему.
И всё.
Он знал мой московский телефон.
Мой адрес.
И за полгода – ни слова, ни строчки.
А я эти полгода писала ему письма и складывала в стол - так важно мне было с ним общаться.
А через полгода он приехал на симпозиум физиков-акустииков, позвонил мне, и целую неделю мы встречались, и я была счастлива.
Хотя что-то уже не нравилось.
То, что он приходил без цветов.
То, что однажды он принёс арахис в сахаре, и, уходя, забрал остаток с собой.
Мелочи это всё, конечно, но из мелочей, из этих маленьких стежков, складывается вышивка.
Я пошла проводить его на вокзал, и он сказал мне по дороге: «Я женат. У меня дочери пять лет».
Я никуда не могла больше идти.
Я проводила его до метро, села на лавочку у кинотеатра и рыдала часа два, не замечая холода - была зима.
Когда я пришла домой, мама, увидев моё лицо, спросила испуганно:
- Что случилось?
-Мама, он женат! – это всё, что я могла сказать.
Это означало – не будет ничего больше, он женат, у него ребёнок, это конец всему.
Я не могла прийти в себя больше недели.
Почему?
Я не думала о замужестве.
Но это было настоящим горем, концом света, а потом прошло.
Он написал мне письмо оттуда – осторожное письмо трусливого человека.
Где не было имени, где я была, скорей, мужского рода – «дружок» - называл он меня.
Я сразу вспомнила какую-то радиопередачу: «Здравствуй, дружок! Я расскажу тебе сказку»
Он писал про зимнюю рыбалку и ещё что-то, мне неинтересное.
Ни слова из тех, что он говорил мне в Москве.
И я поняла – трус.
И стало легко и скучно.
Обратный адрес был – « до востребования».
Я написала ответ – не помню, что именно, но закончила словами – «лови свою плотву, раз золотые рыбки не для тебя».
Он написал что-то жалистное, где прозвучало, что я жестокая – «ты ведь уже большая девочка, так относись же бережнее к своим игрушкам, ведь это уже не куклы».
Я поплакала, конечно, но недолго.
И через полгода вышла замуж.
А познакомилась со своим мужем так.
Однажды летом, около двенадцати ночи, позвонила женщина и попросила Юрьмихалыча.
Я сказала, что она ошиблась.
Она ошибалась так раз пять, что-то замкнуло в телефонных проводах, и я сказала:
-Давайте, я вашему Юрьмихалычу позвоню, чтобы он перезвонил вам.
Она обрадовалась и дала телефон. Совпадение было лишь в первых трёх цифрах, но район мой.
Я позвонила, и мне ответил невыразимо-прекрасный баритон.
Я передала просьбу, но баритон сказал, что Юрьмихалыч уже спит, а он – его сын Володя.
Надо ли говорить о том, что мы протрепались два часа?
Однако свой номер я ему не дала всё по той же причине – у него волшЭбный голос, а я страшная и ему не понравлюсь.
Но через пару дней он сам попал ко мне, звоня домой – это уже была судьба.
Мы до осени болтали по телефону обо всём на свете, каждый набивал себе цену, как умел, я изображала избалованную капризную кису, а он – не менее избалованного мальчика - мажора из номенклатурной семьи.
Судя по тому, что он жил в элитной «высотке» на Котельнической набережной, я не могла не верить.
Мы долго тянули со встречей – мне было жаль потерять его.
А то, что потеряю – не вызывало сомнений.
Тем не менее, пришёл час, и я пригласила его в гости.
И подругу Таньку – для храбрости. К тому же она была, по моему мнению, очень хорошенькой, а значит – лакмусовой бумажкой.
Он пришёл, и моему разочарованию не было предела.
Это был совершенно не тот тип мужчины, который мне нравился.
Хотя мама сказала, что он просто красавец – темноволосый, сероглазый, спортивный.
А мне - то нравились те, которые похожи на чешский трамвай и с харизмой.
А он не похож. При всём этом – самоуверенность и высокомерие.
Это была самозащита своего рода, но тогда я этого не понимала.
Мы немного поболтали, потом я сказала, что у нас с Танькой дела и выпроводили его.
Он позвонил, как только дошёл до дома.
И сказал, что влюбился.
Он немного подпортил картину, добавив, что я похожа на его школьную любовь, которая уже вышла замуж, но тем не менее.
Это было приятно.
К таким признаниям на тот момент я не привыкла.
Мы стали встречаться, и он сделался просто моей тенью.
Именно он повысил на свою голову мою самооценку.
Я только и слышала:
-Алька, какие у тебя ноги! Ты же знаешь, что ноги – это лицо женщины?
Я об этом не догадывалась, но улыбалась снисходительно.
Восхищению его не было предела, я купалась в комплиментах, и я поверила, что я – необыкновенная, восхитительная, редкая, и вообще – одна такая.
И тут случилось вот что: я поверила во все эти слова, и немедленно все окружающие меня мужчины увидели тоже, что и Володька - ноги, походку, глаза-губы и тэдэ.
С этого момента я перестала считать себя хуже всех подружек.
Я была лучшая.
Меня закрутил водоворот романов, а Володька звал замуж и страдал.
На тот момент у меня был бзик – свою девственность я не собиралась отдавать первому встречному.
Я не желала быть у кого-то пятой-двадцатой.
Я хотела, чтобы мы были друг у друга первыми.
Поэтому Володька и был осчастливлен.
Мы ездили к нему на дачу, а маме я врала, что еду к Новиковой.
Она меня никогда не проверяла.
Кроме Новиковой никто ничего не знал.
А сейчас вы начнёте считать меня гадкой, распущенной, просто фу какой.
Потому что изменяла я Володьке направо и налево.
Не из-за темперамента.
Просто мне было интересно.
А потом я влюбилась в мальчика из соседнего дома, и всё пошло наперекосяк.
Мальчик был уже разведён, весьма циничен и любил выпить.
Плохой парень.
То, что надо.
Я ему нравилась, и он этого не скрывал, но, тем не менее, однажды сказал:
-Вышла бы ты, Алёна, замуж. А я бы приходил к тебе в гости на кофе с тортом.
И я вернулась домой и позвонила Володьке – ты ещё не передумал на мне жениться?
На другой день мы были должны подать заявление.
Утром жена брата спросила меня:
-Тебя что, били всю ночь?
-Это я так замуж хочу,- ответила я.
Мы пошли подавать заявление, и ноги просто не шли, и тогда он схватил меня на руки и поднял над водой – мы как раз шли по набережной Москвареки.
-Ели скажешь «нет» – я брошу, - сказал он.
И бросит, подумала я, и заорала «Даааа!»
И всё же я бы передумала, наверное.
Но через неделю он признался мне, что был комиссован из армии по причине болезни – облитерирующий эндартериит.
Болезнь ног.
Меня все отговаривали.
Говорили – ты что, опомнись! Будешь сиделкой при двадцатилетнем инвалиде? Дура.
А я заливалась слезами и возражала:
-Ага…Пока думала, что здоров, так встречалась, а узнала, что болен – и до свиданья? Я так не могууууу….
Рухнули мои мечты о походах, поездках, танцульках.
Болезнь незнакомая и страшная. Могу ли я бросить его теперь, поступить так подло? Не могу.
Чуть позже, правда, выяснилось, что он соврал – просто бил на жалость.
Мы сказали родителям о том, что подали заявку.
Мама сказала:
-Куда вы спешите? Учиться надо.
Я беспечно ответила:
-Мы и так живём с ним погода. Прятаться надоело.
Надо было видеть её лицо.
-А что, после свадьбы этого сделать было нельзя?- спросила она, когда к ней вернулся дар речи.
-Ну да! Вышла бы замуж, и оказалось бы, что в постели он мне не подходит! – упиралась я.
-Боже мой, и это говорит моя дочь…- сказала мама.
А папа был более стоек, он лишь сказал Володьке:
-Володя! Как отец невесты советую – не женись на ней. Она тебе всю жизнь испортит.
На что Вовка ответил:
-Мне всё равно. Только бы она стала моей женой.
Как был прав папа.
Потому что хуже, чем я обращалась с Вовкой, было и представить трудно.
Кстати, тот харизматичный парень, моя любовь из МВТУ, тоже стал звать замуж. А я не без удовольствия сказала ему - поздно. Через две недели у меня свадьба!
Так он схватил меня на руки, и начал бегать по нашему тёмному двору, который, кстати, местами был почему-то перекопан - то ли кабели прокладывали какие, то ли трубы, уж сейчас не помню, так вот, он бегал между этими ямами и приговаривал:
-Ох, уж эти мне толстые девочки! Совсем бедного Вовушу замучили! Я ж за тобой столько лет ухаживал!
А я боялась, что он вместе со мной свалицца в яму и громко визжала, пока не вышел мой будущий супруг, и не прекратил всё это безобразие.
Пока они выясняли отношения, я трусливо сбежала домой и сказала маме, што Шибаев тоже замуж зовёт.
-Партию рвут на части, - со вздохом сказала мама. И добавила: - Как же ты мне надоела. Уж скорей бы свадьба, а то ещё передумаешь...
Но свадьба состоялась.
Началась наша щщисливая семейная жизнь.
Мой друг, что хотел приходить ко мне на «кофе с тортом», мог позвонить в час-два ночи и позвать гулять.
И я вставала и шла, и никакая сила не могла удержать меня.
Иногда он и впрямь приходил ко мне домой, и, когда Володька возвращался с работы, я говорила:
-Посиди в другой комнате.
Он терпел, а я ненавидела его за это и жалела одновременно, вот такая достоевщина…
И каждый раз, когда он закатывал мне скандал, я говорила равнодушно:
-Не нравится – уходи.
И он уходил на два-три дня, и все эти дни закидывал меня письмами – просто бросал в форточку – у нас был низкий первый этаж.
Эти письма с чудовищными грамматическими ошибками, полные любви, я порой даже не читала – «многа букаф», сказала бы я сейчас.
Потом он возвращался, я принимала его даже охотно – возможно, мне не хватало его, для того, чтобы снова начать тиранить.
Это длилось около года, а потом он нашёл себе другую девочку.
-После твоих скандалов и бурь мне захотелось нормальных человеческих отношений, - сказал он.
О, как я переживала! Нет-нет, я не любила его ни одного дня, но он был моей вещью, моей собственностью, как он посмел?- рыдала я.
Правда, не долго.
Потом он пришёл, как побитый пёс – и я приняла его.
Но это было ошибкой.
Ничего не вернулось с его стороны, ничего не изменилось с моей.
Оба продолжали врать друг другу, и гуляли уже оба.
Однажды мне это надоело, и мы расстались окончательно.
Потом он женился снова, и снова развёлся.
Я до сих пор дружу с его второй женой.
«Это вторая жена моего первого мужа» - представляю я её.
Такая фраза переваривается довольно долго.
Мой первый муж звонит мне по сей день – поздравляет с праздниками, беседует о жизни и часто вспоминает прошлое.
-Не смотря ни на что, ты – лучшее, что было в моей жизни, - сказал он мне недавно.
Моя фотография того периода до сих пор стоит на его столе.
Вот я и написала вкратце о начале своей жизни.
Потом доберусь как-нибудь и до следующих событий.
Жизнь продолжается.
[511x700]