"Мнутся тучи, рвутся тучи
Гарнизон арап летучих
Возглавляет молодой
Сан сергеич удалой!!!"

- Записали? Теперь идите. К среде чтобы знать все. Перед гостями чтобы не осрамили, - Пушкин прогнал крепостных и посмотрел в зерцало: эполет, шпоры навыпуск, статен и взляд орлом - хорош. Кавалерия. Сабли вот только не хватает явно. Не хватает явно сабли. "Прошлым четвергом шампанское помню рубил. Где же была? Яблоки мнится еще резал кислятину. Но то раньше, помню, раньше.."

Пушкин заглянул под кровать. Там было ужасно пыльно и тесно. Есть! Она! Вот. Действительно, куда же ей еще было деваться.
Поорал поначалу Пархома, но без успеху, и полез сам. Туго подобрался почти до самого краю. Но когда осталось совсем чуть, подтянувшись, так весь под кроватью и застрял. Стучать головой в дуб было больно. Кричать - обидно. Пушкин замер и стал ждать прилива сил. Лежал так с часа четыре:
- Совсем я тут как Робинзон. Море и солнце. Дичь диковинная и фрукты. Безмятежность и от рая совсем неотличимо, если бы, конечно, не черкесы, - Черкесы!!! Пушкин изо всех сил дернул и вцепился зубами в мертвенно-холодный сабельный булат. Черкесы!!! В глазах потемнело.

Когда Пушкин проснулся его уже достали и уложили на перины. Сабля была тут, рядом. Мундир висел ровно блестя эполетом, нарочно так, чтобы видел. Из двери ласково тянуло холодком и слышался голос Пархома:
"Саблю махом достает
Свой живот не бережет
и чужие животы отбирает
Вжи-вжи-вжи."
"Мое",- подумал Пушкин,-"помнит". И заплакал.

LI 3.9.25