- Лавку в беседке поставь углом вот так. К солнцу западом. Пусть К**, в беседке сидя вечером, восторг мой хорошо видит, и пусть видит она , как солнца последние лучи обнаруживают сильно да ярко на мне и медаль, и эполет, и саблю. А чуть стемнеет стихи начну. Мыслил все я, конечно, к старшей. А ну и ладно...

Поначалу взгрею ту чуму хореем, встормошу сменой стоп, затем в ямб, и ботфортом три раза стукну. Тут ты, Пархом, сам следить начинай - успевай за взглядом моим: по персям покружив прыгнет он на ушедший закат и мощью чувственной его заново как бы воспламенит. В тот момент ты хворост и запаливай, чтобы похоже было. Да не шуми. Скажешься за это ключнику от меня - нальют. Точно нальют, авось. Или от Фета скажешь.

Средняя дочка против старшей была крупнее втрое. Так что в беседку пролезать даже и не пробовали - не вынесла бы лавка. Небо заволокло тучами. Все шло совсем не так. Да и на стихи фармазетка смотрела свиньей, подзакатив глаза.

Мрачно стало тогда Пушкину. Совсем мрачно. И тоска его, вечная болдинская тоска, тогда уже даже не защемила, а заскребла когтем. И глаза его остекленели. И на морду на эту глядя на свиную на эту морду.
Когда уже и плюнул, и ушел подумалось: "Почему вот так как... Как про бычий уд так смех, тепло и запахи, а когда вот как так... ничего то есть. Пустота в общем.. Рылеев говорит - потому, что мы в Шушенском как и он, хоть он и в Санкт-Петербурге. Умен он головой сильно."

Пушкин отошел от дуба и взял щенка: "На уток пойдешь со мной? На уток? По росе? На зычных крякв, зеленоголовых селезней? Тебя назову Фет. Хорошее же имя - Фет, хотя есть, наверняка, и получше.. да и путаться буду." И Пушкин посмотрел на небо. А небо на Пушкина. И в который раз уж в это лето в Шушенском дважды за вечер пламенел закат.