Дома любящий, там любимый, палач и бог, подонок и кумир, тварь и желание, не просто остаться, а стать. Краски, разбросанные по квартире, как будто перешептывались, глядя на дикую жестикуляцию перед зеркалом. Актерские этюды иногда похожи на приступы судорог перед родами образа. Она не была, ни женой ни хозяйкой. Искусство не давало унижаться до банальных проблем. Оно цепко держало всю ее суть, окружая неожиданными комплиментами и безответным холодком с элементами мазохизма. Путь к роли лежит через портьеры.
Он играл ее как музыку или копейку в наперстке, в зависимости от настроения. Иногда она провисала словами, оставляя больше пустот, чем акцентов. Так годами в неухоженной комнате пылится тюль, в которой городской копоти уже больше, чем дешевой синтетики. Она приходила на репетиции чужих спектаклей, вычитки ролей, существуя там как деталь художественного интерьера.
Когда проходило время отторжения и волна дарила неожиданную радость маленькой роли, она превращалась в такой мощный поток искусства с энергетикой собранного в унижении ожидания таланта, что две минуты, проведенные на сцене, могли вытащить любую пьесу на такой уровень, после которого можно было опять рухнуть в болото пассивного созерцания.
Пока муж терпеливо зализывал ее отрешенную невостребованность картинами и письмами, можно ведь писать письма друг другу, находясь в одной комнате, она собиралась к новому витку и копила выдержку, как старое вино или антикварная вещь, чтобы по-дороже продаться. Все это оставляло невидимый, но глубокий резонанс на вещах, одежде, воде, бегущей из под крана, электронике, несущей по волнам чужие успехи.
Иногда искрило до коротких замыканий. В любви тирана всегда есть немного лирики, но ее концентрация смертельна для обычного человека. Это были ее горы без страховки и русская рулетка.
С экрана раздавались приглушенные тона флейты, плачущей и забытой. За несколько лет без нее дом врос в землю, а любое упоминание об огне обжигало сознание воспоминанием страшной картины. Волнорез памяти заело на рамках, которые не стали больше сдерживать краски его полотен, отпуская ее на волю в бледной тональности небесного градиента. Пока он рисовал, жизнь если и не имела смысла, то хотя бы не выдавливала его из мира, как он краски из масляных тубов.
Он не верил в потустороннее, но когда рисовал то, что она не любила, ему часто казалось, что кто-то на кухне шумит посудой. Он никогда бы не поверил, что это не тиран, а он причина ее ужасной последней роли. Краски, высыхая теряли контраст и казалось, что его пейзажи подернуты легкой серебряной дымкой. И если бы кто-то рискнул замостить стену его картинами, не оставив просвета, она могла бы вернуться.
А может быть, она вернулась через окно парижского портала обалдевших от костра зевак, собрав остатки красок с центральной розы сгоревшего храма.
|
|
