Она была прошлое, а он никакое. Их ничего не связывало, кроме поверхностного знакомства. Жизнь среди вещей ни к чему не обязывает. Это был осенний день холодного солнца. Небо усеялось перелетным гамом и казалось, что птицы сливаются от людей на юг. На самом деле, кто-то протянул скатерть неба, на которой они были нарисованы.
— Тебе какие больше нравятся?— спросила Zewa у Мамлюка.
— Молчаливые, — ответил он и посмотрел на нее.
По небу полетели подсадные журавли из китайского шелка. На одного не хватило программного кода и он оказался однокрылым. Мамлюк закрыл глаза и вспомнил мальчика, который мороженым на асфальте рисовал классики. Через несколько секунд у журавля появилось не только крыло, но и павлиний хвост.
— Доиграешься, — сказала Zewa и закрыла небо на ночь.
Иногда они сидели на крыше и бросали на землю камни. Прислушиваясь к их глухому звуку, определяли, цитату из какой книги им прочитали жертвы гравитации. Когда камни кончались, они молча искали первое загоревшееся окно в большом городе. Как только оно появлялось, они растворялись и летели на свет.
Эпоха асфальта и песка перешла в свою летальную фазу, и они это понимали. Легкая свинцовая пыль, просачиваясь сквозь кварц стекла, медленно оседала на подоконнике. Оттуда они шмыгали на раскрытые газеты и убегали в образы, чтобы еще раз пройти по канату ментальной голгофы и собраться в кучку пепла. Она была сгоревшей лампочкой, из которой сделали страшную куклу вуду с дредами, а он — потомком одного негритянского певца, в очередном из своих воплощений дотянувший до бобового семени, которое не проросло.
Чтобы встретиться, им приходилось шастать по уголовной хронике, потому что люди любят читать о чем-то страшном. Это единственное, что еще может их опустить на землю мгновенно, а времени у них оставалось все меньше. Когда чье-то удивление или злорадство были сильнее приличия, им удавалось еще раз перейти гранки чьей-нибудь матрицы.
Когда они ругались, об этом знал весь мир...
 |
|
[700x520]
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote
