Каждый, чье детство прошло в русскоязычном дворе, мгновенно оживит в памяти этот ритмичный речитатив: «Эники-беники ели вареники, эники-беники — клёц!». Мы бездумно использовали эту тарабарщину, чтобы выбрать ведущего в прятках или определить, кто пойдет «водить» в салочках.
Но если остановиться и вдуматься, загадка этой фразы поражает воображение: кто такие загадочные «эники-беники», почему они поглощали именно вареники и при чем здесь загадочный «клёц»? На самом деле в этих нескольких словах застыла тысячелетняя история миграции магических формул из мира взрослых сакральных ритуалов в мир детской игры...
Чтобы понять, откуда взялись «эники-беники», нужно принять один важный феномен детского фольклора: самые живучие считалки часто лишены очевидного смысла. Выдающийся фольклорист и этнограф Георгий Виноградов, заложивший основы изучения русского детского фольклора, называл такие тексты «заумными». Эта заумь — вовсе не бессмыслица, а искаженный, стершийся от времени след древних иноязычных числительных, магических заклинаний или даже жреческих формул.
Английские исследователи Айона и Питер Опи (Iona and Peter Opie) в своем фундаментальном труде «The Lore and Language of Schoolchildren» (1959) и более позднем «Children's Games in Street and Playground» продемонстрировали: знаменитая англоязычная считалка «Eeny, meeny, miny, moe», как и ее русская сестра, восходит к дохристианским практикам ритуального счета. Счетные слова должны были быть непонятны непосвященным, дабы сохранить магию выбора, предоставив его «воле судьбы», а не рациональному решению человека. С этой точки зрения, «эники-беники» — это не искаженный язык, а сакральный шифр.
Наиболее авторитетная в мировой науке гипотеза связывает русские «эники-беники» с британской династией считалок, начинающихся с Eeny, meeny (или Eena, meena). Литературовед и фольклорист Владимир Аникин в своих работах по русскому детскому фольклору неоднократно указывал на то, что многие заумные считалки проникли в Россию через межкультурные контакты, вероятно, в XVIII–XIX веках. Английское “Eeny, meeny, miny, moe” в русской языковой среде превратилось в более удобное для произнесения «эники-беники», где окончание -ики придало словам характерную для русской речи уменьшительно-игровую форму (как «кролики», «фантики»).
Но откуда же взялось само Eeny, meeny? Исследователи Опи возводят его к древнекельтским или даже англосаксонским системам счета. Существует убедительная реконструкция, связывающая эти слова с так называемым «пастушьим счетом» (Yan Tan Tethera), который использовали скотоводы в Камбрии, Йоркшире и других регионах Британии вплоть до XIX века. В этой системе числительные звучали как yan, tan, tethera, pethera, pimp (один, два, три, четыре, пять). Ритмически «эни-бени» идеально ложится в эту канву заклинательного перечисления, которая через века и континенты добралась до российских дворов.
Вторая влиятельная теория предполагает, что прототип «эников-беников» пришел не с Британских островов, а из средневековой Европы, где языком учености и магии была латынь. Филологи-фольклористы (в частности, эту версию разрабатывает этнолингвист С. М. Толстая в контексте славянской зауми) обращают внимание на сходство с искаженными фрагментами католической мессы или студенческих гимнов. Например, существует гипотеза, что «эники-беники» — это трансформация фразы «iniquis benignis» (злым и добрым) или даже «hoc est enim corpus» (ибо сие есть тело), хотя это и кажется фонетической натяжкой.
Гораздо правдоподобнее выглядит версия о том, что это искаженный латинский счет: unus, duo, tres... Скажем, в немецкой традиции известна заумная формула «ene mene muh», а в шведской — «ene mene ming mang», которые лингвисты выводят из вульгарной латыни. Русская культура могла впитать эти формулы через посредничество немецких или польских городских сословий в Петровскую эпоху, после чего они ушли в детскую субкультуру и закрепились там, как в своеобразном «фольклорном заповеднике».
В контексте черты оседлости и тесного контакта восточнославянского и еврейского населения нельзя исключать и идиш-версию. Некоторые исследователи (например, этнограф Михаил Мельников в книге «Русский детский фольклор») упоминали возможную связь «эники-беники» с сочетанием букв еврейского алфавита: алеф, бейс (алеф, бет), которые при беглом детском произношении дают похожие сочетания звуков. Или же это искажение идишского счета: эйн, цвей (один, два). Хотя эта версия считается менее доказуемой, чем британская или немецкая, она хорошо иллюстрирует поликультурность любого городского фольклора: дети впитывали звучание непонятной, «иностранной» речи и превращали ее в магические формулы, обладавшие особым авторитетом тайного знания.
Мы разобрались с заумным началом, но вторая часть не менее важна. «Ели вареники» — это пример того, что фольклористы называют «семантизацией зауми». Детское сознание не терпит пустоты: рано или поздно бессмысленный набор звуков начинает осмысляться через знакомые образы. «Эники-беники» из магической абракадабры превратились в имена персонажей — этаких смешных человечков (подобно тому, как англоязычные дети осмысливают Humpty Dumpty как персонаж, хотя изначально это был штурмовой таран или вареное яйцо).
Выбор вареников не случаен. Во-первых, «вареники» создают богатую внутреннюю рифму и отличный хореический ритм («éники-бéники éли варéники»), идеально подходящий для скандирования. Во-вторых, еда — универсальный и любимый образ в детском фольклоре, снижающий магический пафос до бытового, карнавального уровня. Что же касается финального восклицания — «клёц!» (реже «бац!», «хлёст!», «вышел немец!»), — то здесь мы видим завершающий ударный слог, необходимый для четкого указания пальцем на выбранного участника игры. Слово «клёц», кстати, может быть родственно немецкому Kloß (клецка, комок), что является кулинарным аналогом вареника и подтверждает гипотезу о западноевропейском лингвистическом следе.
С научной точки зрения, «эники-беники» — это ископаемая магическая формула счета, прошедшая путь от кельтских пастухов и средневековых студентов до российских гимназистов и советских дворовых компаний. Это блестящий пример того, как детская культура консервирует древние пласты языка и верований, делая их частью веселой и беззаботной игры.
Спасибо за внимание!
Источник