Исходное сообщение Дмитрий_Малахов
У НОГИ МУЖА

В колонках играет - -Manic Depression




Ну, Афродиты, устыдитесь своей праздности!
Сегодня праздны, завтра праздны, вчера были праздны. Как не надоело!
Посмотрите, египтянка: тут уж читается библейское: — «Се, раба Гос¬подня»... «Вот я раба твоя».
Как Руфь сказала Ноемини: «Твой закон будет моим законом, и твоя вера будет моею верою».

Сказала — по памяти мужа, уже умершего.
Ибо так сотворил Бог женщину. Сотворил для любви и верности, для любви и памяти о любви.
«Я от тебя имела детей: какой вопрос, что я вечно твоя, даже и за гро¬бом».
И вот, смотрите: взяла за ногу. Нет, держится за ногу. Навертываются слезы: это выше Дамаянти. Так плачет только наша Ярославна, — «в Путивле». «Полечу я зигзицею за Днепр. Омочу бобровый рукав в Днепре». Но оставим параллели. Ибо параллели всегда поглощают предмет и его особ¬ливое, единственное лицо.
Как она села у колен. Как скромна. Тупой ученый надписал: «Un grand seigneur egyptien Ti et sa femme»(Большой египетский вельможа и его жена): не замечая, что он — хромой.
Ведь у египтян в нашем смысле брака вовсе не существо¬вало. Там была «свободная лю¬бовь»: и, по словам тех же уче¬ных, «дочери знатнейших людей свободно отдавались проститу¬ции», т. е. отдавались «по люб¬ви», — кому и сколько хотели (о чем ученые не догадываются).
Но он — хромой: как же от¬даться после него другому? И, встряхнув волосиками, египтянка села у ног его и сказала: «Так как хромота твоя не пройдет — то я вечно твоя». И посмотрите: он так уверен, что она никуда не уйдет, что прямо не обращает на нее ни¬какого внимания. По его лицу, же¬сткому и крепкому, очень краси¬вому для женщин (сильное лицо), видно, что он ни малейше не озабочен даль¬нейшей судьбой, и спокойно сам знает, что «не уйдет».
Европейские историки культуры египетской все ищут легенд, расска¬зов, новелл, — ищут «хоть начала беллетристики», «по крайней мере, - хоть начала». Но зачем же египтянам было дважды писать то, что они уже великолепно и бесконечно написали в своих «в одну линию» рисунках. Ибо взглянув и особенно своей рукой перечертив рисунок этот, я знаю об этом египтянине и египтянке решительно все, что мог бы узнать из длинного «тома»: но знаю музыкально, как решительно не мог бы узнать из «тома». Суть и особенность египетских рисунков, что они все музыкальны, и, пред¬ставляя «штрих», на самом деле рассказывают содержание. Но — без под¬робностей, право же случайных в каждой биографии. Ибо я, конечно, не знаю, к кому именно они ходили в гости, подолгу ли в гостях сидели, и о чем именно разговаривали. Это-то и есть обычные «страницы» беллетристики. Но зачем мне знать их? Я вижу по рисунку, что они были люди мирные, — он очень энергичен, она — тиха и скромна. Но он был человек строгий, справедливый, и соседи очень уважали его; а «род» и родственники его на¬деялись и опирались на «хромого».

И от них всем было хорошо. А от всех им было хорошо. «Вот и беллетри¬стика». Чего вам надо? Зачем ищете? Вы прослушали музыку и все из нее узнали.
Тайна и чудо, глубина и прелесть египетской цивилизации заключалась в следующем. Что в ней «деревцо выросло как выросло». Оно и везде рас¬тет: суть дерева. Но оно у одних народов растет «как должно», у других — «как требуют». Еще — «как ожидают». Но у египтян никто не «ожидал», не «требовал» и не «делал»: ибо они были первые. Потому «деревцо росло как росло». Мы все у них находим «первичное» и «пекущееся в своем соку». У них не то, чтобы «не было брака»: но не было брака «по примеру римлян» или еще «по примеру евреев», по «закону Моисея» или еще «по образцу Порции и Катона». — «Как же делать?» И самого вопроса не представля¬лось: а — «нужно иметь детей». «Суть брака» сводилась к «нужно иметь детей». И у них выработались две линии, хорошо засвидетельствованные историею: на недоумение, «от кого же иметь детей», они ответили: «ближе всего — от брата». А дедовский инстинкт сказал: «я так хочу иметь внуков от дочери, что имущество свое отдам не ей, а ее беременному животу». Эти два восклицания «матушки-натуры» выработали две «семяно-дольки» еги¬петского брака: братнино-сестринский брак, почти общепринятый у «grand seigneurs egyptiens» (великих египетских вельмож), и — «утробное право наследования». «Наследует не сын, и не дочь, а ребенок дочери».
У взглянувшего на картинку, как и наверное у сделавшего под нею подпись ученого, мелькнула мысль, — наша грустная европейская мысль, — что в ри¬сунке сокрыто «рабство женщины», «рабство семейного ее положения у егип¬тян». Без этой мысли наверное не было бы подписано: «grand seigneur»; и мол¬чаливое подсказывание: «без рабства — он ее выгонит из дому», да и она «дер¬жится рабою, дожидаясь наследства от хромого и знатного мужа». Между тем, она просто сестра ему, и равна по имущественному и сословному состоянию. Она от него ни в чем не нуждается, а любит его. Почему же «любит», да еще «хромого»? Особенно-то любит именно потому, что он хром; а вообще любит, потому что он «смирил» ее как муж. В Библии везде сказано, что муж в первый же момент, как «познает» жену, — «смиряет ее». Отчего? Как? Да мы и до сих пор это знаем: муж передает в жену «путы», коими она внутренне опутывается, связывается, и таким образом, что сама никак не хочет «уйти из них». В сладкий мед опущены мои ноги. И я хочу идти — но не могу почти. И все хочется сидеть дома и держать мужа за ногу».
Вот египетский рисунок. Это — любовное рабство, а не законодательное рабство, не экономическое рабство. Все подобное — не начиналось, не брез¬жилось в истории. Но суть любви — выразилась. О, как она выразилась, как хорошо выразилась; — говорим не с гордостью господства, но с бесконечной верой в красоту любви. И ведь он, правда, ее «не замечает», идя к делам своим «с костылем-то». Да она и не держит его нисколько, лишь приложив ладонь к ноге, а не «ухватив его за ногу». Она говорит ему только: «ты вспомнишь меня, милый, и к вечеру – будешь мой». «Я сниму с тебя сандалии, и оботру пыль с них. И успокою тебя. И буду тебе лучше Суламифи».