ЛИСТЫ СТАРОГО ДНЕВНИКА.

ГЛАВА XIV

 Позвольте начать с последней версии. Мы очень легко и безошибочно обнаружим, что образование и подготовка Е. П. Б. совсем несовместимы с представлением о ней как об эрудите, философе или, по меньшей мере, книголюбе. Воспоминания родственников Е. П. Б. о её жизни, сообщённые Синнетту, её биографу, и мне самому[1], говорят о том, что она была неусидчивой ученицей, питающей неприязнь к серьёзной литературе, которая не тянулась к образованным людям, не имела склонности ходить в библиотеки и к ужасу её гувернанток и отчаянию родственников, страстно восставала против всех привычных ограничений и условностей. 
    
   Её ранние годы прошли в окружении «горбатых домовых» и эльфов, вместе с которыми она проводила дни и недели, совершая дерзкие выходки и разглашая с помощью ясновидения сокровенные секреты окружающих. Из литературы она любила только фольклор России, и ни в период её жизни до начала написания «Изиды», ни в течение года, что она жила в Нью-Йорке перед тем, как отправилась искать меня, её родственники, а также её друзья или знакомые не слышали, чтобы она говорила о своих литературных предпочтениях или вкусах. Мисс Баллард и другие леди, которые знали её по нескольким нью-йоркским съёмным квартирам, знакомые с её привычками и образом жизни, никогда не видели её посещающей библиотеку Астора, Общественный, Механический, Исторический или Американский Институт в Бруклине или Библиотеку Коммерсантов: никто никогда не вызовется признать в ней завсегдатая этих оазисов печатной мысли. Она не принадлежала ни к одному научному или иному учёному обществу ни в одной части мира; она не опубликовала ни одной книги. Она охотились на чудотворцев в диких и полуцивилизованных странах, чтобы изучать практическую психологию, а не читать их (несуществующие) книги. Короче говоря, до момента написания «Изиды» она не была литературно образованным человеком. Это было ясно каждому из её нью-йоркских близких знакомых в той же степени, что и мне; и это подтверждается ею самой в последней статье «Люцифера» под названием «Мои Книги», которую она написала незадолго до смерти.[2] 
    
   В ней она говорит, что следующие факты «неоспоримы и не отрицаемы: 
    
   (1). Когда я приехала в Америку в 1873 году, я не разговаривала на английском языке – который устно учила в детстве – на протяжении более тридцати лет. Я могла понять его, когда что-то читала, но едва ли могла говорить на этом языке. 
    
   (2). Я никогда не была ни в одном колледже, и тому, что узнала, научилась сама; я никогда не претендовала ни на какую эрудицию в области современных исследований; тогда я с трудом читала какие-то научные европейские работы, мало зная о западной философии и науке. То немногое, что я изучала и чему обучалась, отвращало меня своим материализмом с его ограниченностью, узостью тупого и застывшего догматизма, а также духом превосходства над философией и науками древности. 
    
   (3). До 1874 года я не написала ни одного слова на английском языке и не опубликовала ни одной работы на каком-нибудь другом языке. Следовательно: 
    
   (4). Я не имела ни малейшего представления о правилах литературы. Искусство написания книг, подготовка их к печати и публикации, чтение и исправление гранок были для меня полны неведомых тайн. 
    
   (5). Когда я начинала писать то, что позднее вылилось в «Разоблачённую Изиду», я имела представление о том, что из этого выйдет, не больше, чем человек на луне. У меня не было никакого плана; я не знала, будет ли это эссе, памфлет, книга или статья. Всё что я знала – это то, что я должна её написать. Я начала свою работу прежде, чем хорошо узнала полковника Олькотта, ещё за несколько месяцев до создания Теософского Общества». 
    
   Последнее предложение вводит в заблуждение, потому что она не начинала её, пока мы не стали хорошо знакомы и, действительно, не сделались близкими друзьями. На самом деле вся статья должна быть полностью переписана, если бы она не стала её последней. 
    
   Бесконечные замены старых «копий» новыми и перестановка их из одной главы «Разоблачённой Изиды» или её тома в другой касались только таких разделов работы, которые, я бы сказал, были написаны в её нормальном состоянии – если таковое имело место – и предполагали болезненную борьбу неопытной «зелёной руки» с гигантской литературной задачей. Незнакомая с грамматикой английского языка и литературными приёмами, обладая умом, абсолютно неподготовленным для такой постоянной бумажной работы, но наделённая безграничной храбростью и мощью непрерывной умственной концентрации, в которой ей не было равных, неделями и месяцами она медленно двигалась к своей цели, выполняя приказы своего Учителя. Этот литературный подвиг превосходит все её феномены. 
    
   Вопиющий контраст между бессвязными и почти совершенными местами её рукописи вполне определённо доказывает, что над написанием этого произведения работал не один и тот же интеллект: изменения почерка, хода мысли, плавности литературного стиля, а также личностных особенностей подтверждают эту идею. За давностью времени и в связи с потерей этой рукописи, мне невозможно сказать, какая из её меняющихся личностей главным образом отвечает за якобы безответственное использование цитат. Всё, что попадалось мне в руки, кажущееся заимствованным от другого автора, я, конечно, заключил бы в кавычки, и вполне возможно, что смешение этого с некоторыми из её собственных оригинальных идей ложится обвинением на меня; данные отрывки читаются, как если бы их написал кто-то другой. Когда она в ходе полемики излагала высказывания других людей без того, чтобы сделать в тексте разрыв, то, вполне естественно – если отрывки были не из книг, которые я читал и ознакомился с ними – я бы пошёл на исправление этой как будто собственной «копии» Е. П. Блаватской. Выше я уже говорил, что получил оккультное образование при составлении «Изиды», а также благодаря обучению и экспериментам Е. П. Б.; теперь я должен добавить, что моя предыдущая литературная жизнь позволила мне внедриться в другие и намного более практичные области исследования, чем литература, которые слиты воедино в «Изиде», а именно, в агрохимию и сельскохозяйственную науку в целом. Так что она могла дать мне «копию», полностью составленную из отрывков, заимствованных у востоковедов, филологов и восточных мудрецов, а я не мог обнаружить этот факт. Плагиат в «Изиде» лично мне никогда не бросался в глаза, будь то устный или какой-то другой, и я не знаю, чтобы такой имел место; но существуют два варианта, которые возможны: (а) что заимствование было сделано неподготовленным, неопытным новичком в литературе, коим являлась Е. П. Блаватская, не ведающая о литературном грехе, который она совершила, и (б) что отрывки при копировании были так переработаны, что я не обратил своего редакторского внимания на несоответствие их тому, что перед ними и после них. Или – третий вариант – может быть она писала, всегда находясь наполовину на этом плане сознания, наполовину на другом; и она ясновидчески считывала цитаты с Астрального Света и использовала их, если они приходились кстати, в самом деле не зная, из каких они книг и кто их авторы? Конечно, её знакомства с восточными людьми склоняют думать, что это предположение правдоподобно, потому что если кому-то когда-то было привычно жить в двух мирах, то это, определённо, ей. Часто – как говорилось выше – я видел её в самом процессе «копирования», извлекающей что-то из фантомных книг, невидимых для меня, но, несомненно, видимых для неё. 
    
   Теперь давайте рассмотрим следующую, шестую, гипотезу, предполагающую, что книга была написана несколькими разными личностями Е. П. Блаватской или разными слоями сознания её личности, которые, возможно, периодически переходили в активное состояние из скрытого. По этому вопросу исследования наших современников ещё не продвинулись так далеко, чтобы нам можно было что-то безапелляционно утверждать. В своих «Случаях из жизни мадам Блаватской» (стр. 147), мистер Синнетт приводит письменное описание её «двойной жизни», которую она вела на протяжении некой «небольшой лихорадки», всё же вызвавшей упадок сил, когда в молодости она была в Мингрелии: 
    
   «Всегда, когда меня звали по имени, я открывала глаза, услышав это, и была каждый раз сама собой, своей собственной индивидуальностью. Однако как только я оставалась одна, то погружалась в своё обычное, наполовину дремотное состояние и становилась кем-то другим (кем именно, мадам Б. не говорила)… В тех случаях, когда меня, пребывающую в своей другой личности, прерывали, произнося моё настоящее имя, пока я бормотала в полудрёме, – произнося отрывки фраз от своего имени или от имени того, кто в это время был моим вторым «я», – я открывала глаза, отвечая очень рационально и всё понимая, потому что никогда не находилась в бреду. Но, не успев снова закрыть глаза, моё другое «я» завершало прерванное предложение, продолжая со слова или даже полуслова, на котором его перебивали. Когда я приходила в себя, то хорошо помнила, кем была в своей второй ипостаси, и то, что делала. Когда, как мне известно, я становилась некой персоной, то есть каким-то иным существом, то оно не имело ни малейшего представления о том, кто такая Е. П. Блаватская! Я была в другой далёкой стране индивидуальностью, совершенно отличной от настоящей, не имеющей никакой связи с моей реальной жизнью». 
    
   В свете сказанного некоторые могут утверждать, что только Е. П. Блаватская была той сознательной сущностью, которая населяла её физическое тело, и что «кто-то иной» – это не Е. П. Б., но другое воплощённое существо, имеющее необъяснимую связь с телом Е. П. Б. и ею самой. Правда, известны случаи, когда второе «я» демонстрирует определённые вкусы и таланты, чуждые обычному «я». Например, профессор Барретт рассказывает о сыне викария на севере Лондона, который, после серьёзной болезни начал страдать раздвоением личности. Чуждое эго «не знало своих родителей, не имело никакой памяти о прошлом, звало себя по-другому, и, что особенно примечательно, развило музыкальные способности, которых не было и в помине». Таким образом, существует много случаев, когда второе «я», заменив обычное, называет себя другим именем и имеет определённую память о своих собственных переживаниях. В широко известном случае тело Луранси Ван было полностью одержимо развоплощённой душой другой девушки по имени Мэри Рофф, умершей двенадцать лет назад. Под влиянием одержания её личность полностью изменилась; она помнила всё, что случилось с Мэри Рофф до её смерти, но свои собственные родители, родственники и друзья стали для неё совершенно незнакомыми людьми. Это одержание продолжалось около четырёх месяцев.[3] 
    
   Казалось, что Мэри Рофф заняла её тело «так естественно, что она едва могла почувствовать, что теперь оно не было её собственным, рождённым почти тридцать лет назад». Редактор брошюры «Чудо Ватсеки» копирует из «Харперс Мэгэзин» за май 1860 года сообщение преподобного доктора У. С. Пламмера о раздвоении личности некой Мэри Рэйнольдс, перемежавшегося с эпизодами нормального состояния, с её восемнадцатилетнего возраста до того, как ей исполнился шестьдесят один год. В течение последних двадцати пяти лет своей жизни она оставалась всецело в своём втором состоянии: обычное «я», которое было сознательным обладателем её тела, растворилось. Но, обратите внимание на странный факт, что все свои знания, которыми она обладала в состоянии второго «я», были приобретены ею уже в таком своём состоянии. Она начала эту вторую жизнь в восемнадцать лет (считая по возрасту тела), забыв о Мэри Рэйнольдс всё, что та знала и пережила; её вторым состоянием было именно то, в котором пребывает новорожденный младенец. «Всё её оставшееся прошлое заключалось в способности произносить несколько слов: пока она не выучила их значение, для неё они оставались бессмысленными звуками». – «Чудо Ватсеки», стр. 42). 
    
   В «Случаях…» (стр. 146) приводится объяснение того, каким образом Е. П. Б. могла давать гурийской и мингрельской знати, которая приходила посоветоваться с ней, ответы на их вопросы о личных делах. Просто она могла, находясь в полном сознании, с помощью ясновидения видеть их мысли и то, «как они истекали из их голов спиральной световой дымкой, иногда струями, которые можно было принять за некую лучистую материю, и оформлялись в разные картины и образы вокруг них». Предполагать это заставляет следующее: 
    
   «Часто такие мысли и ответы на вопросы оказывались как бы впечатанными в её собственном мозгу, выливаясь в слова и предложения точно таким же образом, как это происходит с нашими собственными мыслями. Но, насколько мы все понимаем, данные видения всегда более надёжны, будучи независимыми и отличными от собственных впечатлений провидца и принадлежа к чистому ясновидению, а не к «передаче мыслей», которое является процессом, в ходе которого всегда происходит смешение воспринятого с собственными более яркими психическими впечатлениями». 
    
   Кажется, это проливает свет на данную проблему и позволяет предполагать следующее. Возможно, Е. П. Б., находясь во вполне нормальном, бодрствующем сознании, с помощью ясновидения или способности улавливать мысли (thought-absorption) – в данном случае последнее выражение предпочтительнее, чем «передача мыслей» (thought-transference) – «считывала» накопленную мудрость изучаемого ею литературного произведения и настолько вбирала её в свой собственный мозг, что теряла мысль о том, что она не её собственная. Практикующие восточные психологи не считают эту гипотезу такой уж нелепой, как это могут делать другие. Правда, в конце концов, это всего лишь гипотеза, и враги Е. П. Б. будут звать её простым плагиатором. Невежественные оскорбления – путь наименьшего сопротивления. 
    
   Однако сторонникам этой теории следует напомнить, что самым пылким и страстным желанием Е. П. Б. было собрать вместе из всех древних и современных источников теософских учений как можно больше подтверждений того, чт? она проповедовала; и весь её интерес заключался в том, чтобы сослаться на уважаемых и достойных доверия авторитетов, а не в плагиаторском копировании их работ для своей собственной славы. 
    
   Я много читал о вопросе множественных личностей в человеке и что-то знаю о нём, но я не припоминаю случая, когда вторая личность или пробудившиеся скрытые личности были в состоянии что-то цитировать из книг или языков, к которым обычное бодрствующее «я» никогда не имело никакого отношения. Я знаю одного английского учёного, который совсем забыл свой родной язык, проживая за границей с одиннадцатилетнего возраста, и даже не говорил на нём и не понимал устную речь до двадцатидевятилетнего возраста, когда начал заново учить его с помощью учебников и словарей. Но в то время как он таким образом приобретал элементарные знания языка, он правильно говорил на нём во сне. Но в его случае имевшееся знание просто кануло в «подсознательную» сферу сознания, то есть, в скрытую память. Ещё есть хорошо изученный случай неграмотной хозяйки или судомойки, которую в сомнамбулическом состоянии застали произносящей на иврите фразы и стихи, которые – как впоследствии было доказано – она слышала из уст бывшего хозяина, декламировавшего их несколько лет назад. Но кто представит доказательство того, что Е. П. Б. когда-либо в своей жизни изучала авторов, цитированных в «Разоблачённой Изиде»? Если она их сознательно не копировала, занимаясь плагиатом, и их никогда не читала, то как можно прийти к предположению, что книга была написана Е. П. Блаватской II или Е. П. Блаватской III? Теперь мои читатели из западных стран узнают уникальный случай мадам Б., страдающей истерией французской пациентки профессора Жанэ, приведённый и прокомментированный профессором Рише, выдающимся гипнотизёром. Этот случай пересказан мистером Стидом в «Рассказах о Настоящих Духах», напечатанных в рождественском номере «Обзора Обзоров» за 1891 год. В случае мадам Б. две личности – рассказывают нам – «не только существуют бок о бок, подсознательное «я» вместе с обычным сосуществуют сознательно, в то время как над или под ними обеими есть третья личность, которая знает о двух других, и, по-видимому, довлеет над ними… Мадам Б. можно ввести в сон почти с любого расстояния, и когда она загипнотизирована, характер её полностью изменяется. В ней есть две четко определяемых личности и третья, более загадочная, чем любая из первых двух. В обычном бодрствующем состоянии женщину зовут Леони I, а в гипнотическом состоянии – Леони II. Третью скрытую в пучине бессознательного личность зовут Леони III. Леони I – «серьёзная и несколько меланхоличная женщина, спокойная и медлительная, очень нежная и очень робкая». Леони II является противоположностью – «весёлая, шумная и беспокойная в невыносимой степени: обычно она бывает добродушной, но приобрела особую склонность к иронии и едким шуткам. В этом состоянии она не признаёт тождественность со своим обычным «я». Она говорит: «Эта добрая женщина – не я, она слишком глупая»». Леони II получает контроль над рукой Леони I, когда та находится в погружённом в мысли состоянии; при этом её лицо спокойно, а глаза смотрят как-то неподвижно в пространство, «но не» в каталепсии, потому что она может напевать простую мелодию, а её правая рука быстро и как бы украдкой что-то пишет. Когда её приводили в себя, то показывали написанное ею «письмо, которое вышло из-под её руки, но о котором она ничего не знала». Когда Леони I (бодрствующее эго) затмевалась, а Леони II, второе «я», приводили в гипнотическое состояние, то среди своей обычной болтовни и беспокойства она вдруг начинала проявлять признаки ужаса, услышав голос как бы из другой части комнаты, который ругался и говорил ей: «Хватит, хватит, заткнись, убожество». Это была третья личность, которая, пробудившись, полностью овладевала организмом пациентки, когда та была погружена в глубокую летаргию. Она без колебаний признавалась, что это именно она говорила те слова, которые слышала Леони II, и что она произносила их потому, что видела, как профессор, должно быть, был раздражён её лепетом. Воображаемый голос, который так устрашал Леони II, потому что казался сверхъестественным, исходил», – говорит мистер Стид – «из глубинного слоя сознания той же самой индивидуальности». 
    
   Поскольку наша нынешняя цель заключается лишь в том, чтобы бегло изучить вопрос о множественных личностях в связи с предположением, что Е. П. Б. не могла получать никакую другую помощь в написании «Изиды», кроме как от своих собственных нескольких личностей, то мы не должны углубляться в проблему, для разрешения которой следует обратиться к индийским философским и мистическим авторитетам. Древняя теория гласит, что «ЗНАЮЩИЙ» способен всё видеть и знать, когда он сбросил бремя последней завесы физического сознания. И это знание приходит к нему постепенно, по мере того как завесы плоти спадают, и она разоблачается. Мне кажется, что я, как и большинство ораторов, выступающих на публике без предварительной подготовки, путём многолетней практики в некоторой степени приобрёл привычку тройственного мышления (mental action). Читая в Индии незапланированные лекции на английском языке, я нахожу часть своего ума следующим за переводчиком, перекладывающим предложение за предложением на какой-нибудь другой язык, и по поведению аудитории пытаюсь угадать, правильно ли были переданы мои мысли, часто для этого вслушиваясь в знакомые слова; в то же время, другая часть моего сознания будет наблюдать за людьми и в уме комментировать их особенности и возможности – иногда я даже высказываю посторонние замечания некоторым знакомым, сидящим рядом со мной на платформе: два вида умственной деятельности различны и независимы. Спустя мгновенье после того, как мой переводчик изрёк своё последнее слово, я быстро восстанавливаю нить своих рассуждений и перехожу к другому предложению. Одновременно с работой этих двух сознаний я обладаю ещё и третьим – наблюдающим высшим Я, которое следит за двумя другими потоками мыслей, но в них не вмешивается. Конечно, это представляет собой начальную фазу психического развития, высшие степени которого раскрыты в некоторых аспектах духовной одарённости Е. П. Б.; но даже такой пример как этот помогает понять проблему её психических феноменов: это слабый, но убедительный признак того, что Знающий может наблюдать и знать. 
    
   Если бы я был мусульманином, то, вероятно, утверждал бы с самим Магомедом, что написание Корана на классическом арабском языке необразованным человеком, подобным ему самому, было величайшим из психических чудес и служило доказательством того, что его духовное Эго, вырвавшись из пут плоти, получало знания непосредственно из источника на небесах. Если бы Е. П. Б. была аскетом, владыкой своего физического «я» и бодрствующего мозга, способной писать на чистом английском языке, не зная его, а также излагать материал своей книги и оформлять его в соответствии с последовательным планом вместо того, чтобы его раздробить, как она это сделала, я бы мог поверить, что то же самое относится и к ней, и приписать манящее очарование этой чудо-книги её собственной развитой индивидуальности. И так как сделать этого я не могу, то должен перейти к обсуждению других наших предположений. 
    
   _____________________________ 
    
   1 – см. Главу VII. 
   2 – Статья, касающаяся данной темы, первоначально опубликована в «Теософе» за май 1893 года и, как показано в этой главе, очень неточна. Привести её здесь не позволяет недостаток места. 
   3 – см. «Чудо Ватсеки». В наличии у менеджера, офис «Теософа». 
    
    
   Перевод с английского Алексея Куражова. 
    
   Публикуется по: Olcott H. S. Old diary leaves. Vol. 1 / Henry Steel Olcott – London: G. P. Putnam's Sons, 1895. – 491 p.