Гл. VI. ЛЕХ - КАРАКОРУМ - ХОТАН (1925 г.)
Гл. VII. ХОТАН (1925 - 1926 г.)
Дошли до Санджу. Населённое. Хозяйственное, запылённое место. Лабиринт глинобитных стенок. На детях уже видны лишаи, чего в горах не было. Древностей не нашли. Рассказывают, будто приехали два китайских чиновника и увезли всё, что накопилось у жителей из буддийских древностей. Если это верно, то, значит, императорский Китай без знания раздавал свои сокровища, а республиканский Китай начинает понимать значение изучения древних памятников. Надо отметить, если вообще этот рассказ верен и если чиновники не увезли вещи просто в свою пользу.
12 октября
От Санджу до Пиалмы все следовали по той же «шёлковой» дороге. И не потому только «шёлковой», что по ней шли караваны с шёлком, но и сама она «шёлковая» и отливает всеми комбинациями радуги песка. Молочная пустыня с тончайшим рисунком песчаных волн. Ветер несёт жемчужную пыль. И она на ваших глазах ткёт новое кружево по лицу земли. Стоят старинные верстовые башни, большая часть их полуразрушена. Сзади звенят бубенцы. На большом сером коне догоняет нас сын соседнего амбаня. Он едет на побывку в Дуньхуан, в отпуск — путь предстоит около 2 месяцев. Он любопытен, но очень необразован. Даёт несколько сведений о Хотане, говорит о древностях Дуньхуана. В Пиалме тоже бывают древности из Такла-Макана.
Переход большой. Шли быстро с семи до четырёх с половиной часов, но говорят, что завтра путь будет ещё длиннее. Стоим во фруктовом саду. Это лучше, чем в Санджу, где верблюды, ослы, лошади, петухи и собаки неумолчно вместе гремели хором всю ночь.
13 октября
От Пиалмы до Зуава около 38 миль. Мы вышли ещё до рассвета под знаком Ориона. Первый раз за весь путь увидели любимое созвездие. Опять пустыня. К 10 часам уже жаркая, рдеющая, опаляющая. Стремя обжигает ногу через сапог. А что же здесь делается летом? Недаром летом идут ночными переходами.
По правую руку голубеют взгорья Кунь-Луня — они напоминают Санта-Фе. По левую руку розовеют пески Такла-Макана — вспоминаю пустыню Аризоны.
Сын амбаня поёт китайские намтары — сказания о китайских богатырях, с выкриками, с высчитыванием какого-то непонятного темпа, с финальными каденциями. Трудно ассоциировать это с богатырским эпосом.
Под шеями коней звенят нити бубенцов. Качаются красные кисти под уздою. Так же гремели здесь великие орды.
Три голубя давно летели с нами. Откуда быть им в пустыне? Они — вестники, они довели нас до замечательного места, старого чтимого мазара и мечети. Здесь среди пустыни живут тысячи голубей, охраняемых преданием. Каждый путник бросит им пригоршню маиса. Это благое место очень почитаемо. Странной неожи-данностью веет от этих несметных стай голубей. Эта неожиданность — Сан Марко. Эти голуби — путевестники. Они указывают путь пустынным путникам. Рассказывают: «Один китаец убил и съел такого голубя и немедленно умер».
Кончился день золотою ковыльною степью с барханами в виде курганов. Это начало Хотанского оазиса. Похоже на Южную Украину. Вечером огорчение — погиб Амдонг. Горная лхасская собака не выдержала жара пустыни. Жаль, Амдонг так напоминал финских лаек; он был такой пушистый и проворный. Остался чёрный Тумбал. Свирепый и пугающий население. Чтобы не потерять и этого сторожа, завтра его понесут в паланкине.
14 октября
От Зуава до Хотана весь путь идёт оазисом. Непрерывные селения, маленькие базары и сады. Убирают маис и жито. Быки, ослы и лошади де¬лают всякую домашнюю работу. Опять закрытые лица у женщин. У них маленькие боярские шапочки и белая фата, как на византийских миниатюрах. Постепенно, незаметно въезжаем на базары самого Хотана. Мало что осталось от древнего города. Хотан славился нефритом, коврами, пением. От всего этого ничего не осталось. Ковры — модернизированы; поделки из нефрита — грубы; пение осталось лишь в виде несложных мусульманских песен под игру длиннейшей двухструнной «гитары». Осталось производство шёлка, хлопка, маиса и сушёных фруктов. Остались малопривлекательные тесные базары и пыльные закоулки глинобиток.
Древний Хотан лежал отсюда в 10 милях, там, где теперь деревня Яткан. Как часто бывает, наиболее интересные места застроены мечетями и мазарами. Приток древностей из Яткана почти прекратился.
Стоим пока в пыльном квадрате сада в центре города. Пытаемся отвоевать загородный дом. Это вовсе не легко, ибо, очевидно, встречаются чьи-то малопонятные нам противоположные интересы.
Китайские власти вначале приличны. Предоставляют почётные караулы, стражу из солдат и беков. Но осведомляются, долго ли будем жить здесь? Визиты к даотаю, амбаню и военному гу¬бернатору. Всюду чай и тарелочки с нехитрыми сластями. У военного губернатора — карета зелёная с лиловой обшивкой. У даотая — парная карета, причём на каждой лошади по отдельной дуге. Упряжь вся русская.
Затем завтрак у даотая — продолжается от двух часов до шести, более 40 блюд. Виктрола гремит китайские легенды и песни. Конечно, сложный ритм и разнообразие инструментов мало передаётся в трескучих пластинках. Под конец завтрака старый чиновник ямыня напился и плаксиво бормотал что-то, должно быть, смешное.
Местный купец предлагает: «Вместо найма при¬слуги купите дюжину барышень на всю жизнь. Цена хорошей барышни — тридцать рупий». Но мы покупать барышень не намерены, хотя выслушиваем всё серьёзно, ибо привыкли ничему не удивляться. Хотя продаже людей позволительно и удивиться.
Началось! Приставленный к нам Керим-бек оказался негодяем. Амбань, тупо улыбаясь, говорит: «В доме писать картины можно, а вне дома нельзя». Спрашиваем причины; он опять улыбается ещё тупее и повторяет то же самое. Просим его письменно подтвердить его заявление, но он наотрез отказывается. Указываем, что экспедиция послана именно с целью художественной работы и что в паспорте нашем это сказано. Амбань трижды глупо улыбается и повторяет своё необоснованное запрещение.
Самым ярким пятном нашего вступления в Хост был въезд Тумбала на паланкине. Ладакхцы внесли «его мохнатое величество» на базар с громкими песнями. Чёрное существо насупилось и сидело очень важно. Толпа хлынула к паланкину, но тотчас понеслась по базару с воплями: «Русский медведь!» Все власти, приезжая к нам, считали долгом осведомиться о страшном звере. А военный губернатор, желая осмотреть наше тибетское животное, для верности даже взял Юрия за руку. Отличные сторожа эти тибетские волкодавы.
24 октября
Едем домой от даотая вечером. Вороные кони «почётного эскорта» пугаются и тревожат наших коней. При луне молчаливо стоят вышки с гонгами при конфуцианском храме. За всё время эти гонги молчали.
Дорога лежит на север. Прямо впереди, низко над горизонтом, ярко стоит Большая Медведица.
******************************************************
Глава VII
ХОТАН
(1925-1926)
Наши верные ладакцы собирались идти с нами в самые далёкие края. В Хотане они скоро как-то приуныли. Ходили по базарам, жаловались, что их хватают за косы, плакались на китайские власти. Уверяли, что китайский даотай будет их бить. Говорили, что даотай сам человека убил. Наконец, вся сермяжная ватага ладакцев пришла, улыбалась, топталась, теснилась, повторяла, какие мы добрые юм-кушо (госпожа), яб-кушо (большой господин), и, наконец, слёзно просили отпустить их. Намекали, что, если бы немедленно идти дальше, они останутся, но в Хотане жить невозможно. Очень трогательно ушли, спеша через снежные перевалы. К началу ноября они уже были задержаны на Санджу, где путь стал непроходим. Мы оценили тогда совет идти как можно раньше, ибо именно после нашего прохода началась сплошная вьюга и сильнейший мороз.
Намёки ладакцев на невозможность жить в Хотане мы не приняли к сведению, но скоро начали приходить к убеждению, что наши простые друзья, храбро шедшие через все скелеты Каракорума, загрустили в Хотане не зря.
Начались самые странные симптомы. Нам не только не хотели дать подходящий дом, но уверяли, что мы должны поместиться на базаре, где даотаю удобнее следить за нами. Когда мы сами устремились к подходящему дому за городом, то нашлась масса препятствий, которые мы должны были неустрашимо лично преодолеть. Наш доброжелатель Худай Берди-бай и афганский аксакал много помогли в получении дома, но амбань разрешил сделать условие лишь на месяц. Дал этим понять, что жильцы мы нежелательные, но и уехать не разрешил. Разрешение писать этюды не дано. Приставлен отвратительный бек. Наконец приехал новый амбань, и дело пошло ещё сложнее.
У даотая заболел ребенок. Просили Е.И. приехать и помочь. Лечение оказалось удачным, и все три правителя приехали якобы благодарить, но вели себя возмутительно. Хохотали, махали руками, плевались, заявили, что наш паспорт вообще не действителен. Предложили за выдачу такого паспорта ругать г. Чен Ло (китайского посланника в Париже). Всё приняло поистине безобразный характер. Но это были цветки - ягоды показались на следующий день. Приехал амбань и заявил, что получена телеграмма из Урумчи от губернатора области с требованием выслать нашу экспедицию и непременно через Санджу, то есть через закрытый зимой снежный перевал.
Конечно, мы уже привыкли к двоедушию властей Хотана и не сомневались, что никакой телеграммы нет и вся история подложна. Впрочем, прибавил грозный амбань, если лично попросить г. даотая, то, может быть, он смилостивится. Надо сказать, что власти не пропустили ни одну нашу телеграмму, и мы должны были изыскать возможность окольными путями послать телеграммы в Нью-Йорк, Пекин и Париж через консульство в Кашгаре. Кроме того амбань указал, что власти имеют право вообще отобрать все мои художественные принадлежности.
На следующий день даотай сменил гнев на милость и по причине излечения его сына Е.И. сообщил, что высылать в Санджу нас не будет. Но милость за излечение сына скоро испарилась, и власти начали угрожать нам обыском. Наконец 29 декабря и был произведён обыск. Наше оружие - три ружья и три револьвера - было опечатано и увезено. Сказали, что в Кашгаре мы можем его получить. Свидетельства на право ношения оружия от британских властей не были приняты во внимание. Когда внесли огромный ящик для укладки оружия, то даже китайцы попятились, шепча: "Гроб". Е.И. прибавила: "Это гроб для подобных властей". Казалось бы, вся изобретательность притеснения была уже изощрена, но невежество подсказало ещё одну "игру". Сообщили нам, что наши американские бумаги властей не интересуют, и потребовали русский довоенный паспорт. При этом мудрые власти республиканского Китая потребовали не что иное, как старый императорский паспорт. Совершенно случайно при нас оказался старый паспорт и патент на шведского командора. "Зубры" скопировали и то и другое и будто бы куда-то послали.
Требование царского паспорта через девять лет после русской революции показало нам, что власти Хотана не только недобропорядочны, но и безмерно невежественны, и оставаться здесь было бы уже опасно. Мечтаем немедленно ехать на Кашгар и Урумчи, чтобы найти более разумную власть. Друзья мои, если хотите испытать своё хладнокровие и терпение, поезжайте в город Хотан. Здесь даотай Ма и амбань Чжан Фу научат вас со всею изобретательностью средневековья. Перед отъездом слышали базарную молву, что даотаю готовится сильная неприятность. Толкуют, что он получил от правителя области должность даотая и звезду за собственноручное убийство военного губернатора Кашгара в прошлом году; между тем выясняется, что убийство произведено не только им самим, но и солдатами. Теперь можно думать, что все убийцы должны сделаться даотаями.
Подробности убийства средневековы. Побежденного распяли, и после двух дней распятия нынешний повелитель Хотана в упор выстрелил в него, так что кровь брызнула на победителя; с ним вместе стреляли и солдаты его. (Голову побеждённого выставили на базаре.)
Пишу с болью за китайцев. Воображаю как лучшие китайцы покраснеют за таких современников. Вспомним рассказы Свена Гедина, как китайские власти искали в его сундуках русских солдат. Как Фильхнер давал подписку амбаню, что не имеет претензий за грабёж. Как бедствовал в Хотане Пржевальский. Как Козлов принуждён был въехать во двор амбаня с 20 казаками, и тогда беззаконие умолкло. Грустно сознавать и видеть, что новый строй государства не изменил мрачное средневековье. Пусть амбань справляется со своим носом без помощи платка - не в том дело, но пусть амбань хоть что-нибудь знает.
При досмотре вещей амбань много раз припомнил, что русские на маньчжурской границе у него разбили чайник; вся мелочная злопамятность сказалась в этом сообщении. И ещё русские совершили тяжкое преступление: подумайте только, они привили оспу жене даотая из Аксу! Это "кощунство" рассказывается с негодованием. При досмотре возмущенная Е.И. сказала амбаню, указавшему открыть яхтан с её принадлежностями: "Смотри, амбань, вот мой корсет". Таким образом жена даотая из Аксу была отмщена. Наш китаец возмущён и потрясён. У него на глазах - у него, у китайского офицера и дипломата, отмеченного в книгах,- у него на глазах отобрали и увезли оружие. Лишили экспедицию средств защиты. Он говорит: "Это работа разбойников". Приходят местные мусульмане и советуют, и предупреждают, и стараются высказать сочувствие. Можно представить, сколько приходится терпеть этим тихим людям, забитым и обезличенным. Можно представить, сколько приходится терпеть китайским студентам и молодёжи, которая так чутка на гримасы произвола.
Надо суметь уехать. Несмотря на морозы, надо ехать. Верблюды готовы. Старик китаец шепчет: "Велите конвойным солдатам, если у них винтовки, ехать впереди, а не сзади - китайцы в спину стреляют". Готово знамя экспедиции. Его повезут впереди. Сун сшил его, красное с жёлтым и надпись чёрная: "Ло, американский художественный офицер".
Амбань про искусство вообще ничего не знает. Бек - монгольского происхождения - вежливо поучает его следующей старинной легендой: "В старое время в Куче жил знаменитый художник. Однажды он принёс в залог свою картину, изображавшую кочан капусты и бабочку, и просил за неё 3000 сар (то есть американских долларов - 2700). Мальчик, заменивший хозяина, выдал ему просимую ссуду. Пришёл хозяин. Возмутился, что за капусту и бабочку можно дать такие деньги. Выгнал мальчика и считал деньги потерянными. Наступила зима, и в указанный срок художник принёс деньги и спросил картину обратно. Достали картину, хозяин, к ужасу, видит, что бабочка исчезла с картины. Художник требует картину по описанию в её полном виде. Бедствует хозяин. Говорит художник: "Вот ты несправедливо выгнал мальчика, но сейчас только он может помочь тебе". Позвал хозяин мальчика. Тот держал три дня картину около огня, и бабочка опять выступила. И сказал мальчик: "Ты не ценил художника, но он настолько совершенен, что краски его имеют все качества природы. Бабочки являются в тёплое летнее время. На зиму они исчезают. То же происходит и на картине. Лишь тепло огня вызвало бабочку к жизни и зимою. Так совершенен этот художник". И хозяин устыдился и возвысил мальчика и сделал его богатым за его мудрость". Так поучает бек амбаня. Но ещё Будда в Сутрах сказал: "Самое большое преступление - это невежественность".
Среди мусульман дошли вести о разрушении французами Дамаска и о грабежах французских офицеров. Мусульмане возмущены: "Видимо, Франция решила порвать с мусульманским миром. Именно повреждением святынь и грабежом легче всего закрепить этот разрыв навсегда". В Париже и не представляют себе, как быстро по глубинам Азии летят птицы - вестники. Между тем течение мусульманской мысли заслуживает большого внимания. На днях один мусульманин спрашивал нас, от чего Мунтазар, Мессия, Майтрейя - всё на ту же букву "М"? Не есть ли это одно и тоже явление? Также спрашивали о буддизме. Слушали внимательно о том, что Будда такой же человек, но велик своим высоким знанием; о том, что Будда почитал женщину; о том, что Будда сам указал явления Майтрейи - общины. На днях приезжали калмыки из Карашара. Пришли поклониться буддийским предметам, которые у нас. Калмыки знают, что здесь проходил Будда, направляясь на север. Интересно отметить, что сэр Чарльз Белл в своей последней книге о Тибете указывает, что Будда мог быть монголоидного происхождения. Непал населён монголоидами, и род Шакья мог быть из них. Тогда особенно интересно обращение Будды к северу. Все знаки, все остатки надо пересматривать заново. Гигантское изображение Майтрейи на скале около Маульбека много раз упомянуто и описано. Не приходит в голову, что всю огромную скалу надо исследовать со всех сторон. Но уже в Хотане совершенно случайно пришлось услышать о китайской надписи на оборотной стороне скалы. Было бесконечно жаль упустить эту возможность, ведь с нами был и китаец. И притом, что может значить этот неожиданный язык? Можно ожидать санскрит, пали, тибетский, наконец монгольский! Но почему китайская рука писала на скале Майтрейи? Подходите к памятникам всегда заново.
Древности в Хотане действительно иссякли. За два месяца, кроме двух-трёх осколков, да кроме десятка фальшивых вещей, ничего не принесли. Само занятие кладоискательства выродилось. И рассказы отдают старыми сообщениями, уже описанными Аурелом Стейном. Яткан, то есть место старого Хотана, действительно заселено мирными сартами и покрыто мусульманскими кладбищами. Так же как итальянские антиквары цитируют анекдоты про Бодэ, так же и здесь уже механически твердят про сэра Маршалла или про Аурела Стейна. В обиходе домашнем не сохранилось старинных предметов. Жизнь застыла, как бывает перед волной новых построений.
Почему-то Хотан всё-таки считается торговым центром Китайского Туркестана? Не видим нерва этой торговли. Живём на большом пути, разветвляющемся на Аксу, Куча и Дуньхуан - в провинцию Ганьсу, в глубь Китая. Но редко звенят колокольчики верблюдов. Редко окликают ослов. Таким шагом торговые дела, торговые успехи не создаются. Ковровое дело очень упало - условно и безжизненно. Собственно хотанские узоры совершенно выродились. Торговля нефритом пропала. И ещё одна особенность, указанная древними авторами, исчезла. Исчезло пение, заменившись неистовыми выкриками. В сравнении с таким пением - пение ладакцев полно и ритма и свежести. Если люди перестают петь - значит, они очень подавлены.
Дико подумать, что это тот самый Хотан, которому Фа Сянь в IV веке нашей эры посвящал восторженный отзыв: "Эта страна счастливо благоденствует. Народ богат. Они все буддисты и находят радость в музыке. Здесь более десяти тысяч общинников, и почти все принадлежат к махаяне. Все они живут и питаются от общины. Селения раскинуты на большом пространстве, и перед дверью каждого дома воздвигнута небольшая пагода (субурган). Все очень гостеприимны и снабжают гостей всем необходимым. Правитель страны поместил нас в Гомати, принадлежащем к махаяне. При ударах в гонг все общинники собираются к трапезе. Все садятся в согласном порядке и хранят молчание, не стучат посудою... Часть из нас отправилась на Кашгар...".
До чего может меняться действительность! Очевидность не может сравнить современный Хотан с его бывшим. Так же как современная Аппиева дорога или дорога на Остию не ведут к настоящему римскому Риму.
Жаль, что не ездил Фа Сянь дальше Кашгара по теперешнему Русскому Туркестану. Ведь там везде, и даже в Персии, имеются следы буддизма, ещё совсем не открытые. А Бухара есть не что иное, как вихара, испорченное название буддийского монастыря. Юрий удачно в Париже раскрыл эту филологическую трансформацию, и Пеллио вполне согласился с ним. Памир, Афганистан, Персия - всюду следы тех расцветов культуры, когда, как говорят хроники: "Искусство было несравненно и произведение творчества и книга были лучшим подарком".
Сун видел сон. Мы трое - я, Е.И. и Юрий - зарубили саблями Яня-дуту. Сун прибежал, рассказывает и смеётся: "Очень хороший сон, теперь вся победа будет ваша, а дуту будет плохо". Цай Хань-чен переводит этот сон и тоже широко ухмыляется от удовольствия, что хоть во сне их дуту пришлось плохо. Сун углубляет значение сна: "Если дуту худо обошёлся с великими гостями, будет ему плохо и не жить ему". Так в далёком Хотане пишется приговор урумчинскому дуту: "Более года не проживёт". Говорим сарту об этом решении. Тот смеётся: "Вы уже сместили Керим-бека, видно и с дуту ваша правда будет". Хоть дуту и смеется над пекинским правительством, но сам он сидит в горниле ненависти. Кто же сядет вместо него? Хотанский грабитель Ма? Или Аксу? Или один из Кульджи со своими маньчжурами? Любая предприимчивая дружина может легко забрать Синьцзян.
Ходят странники, приносят новые вести. В Урге будет отведено место под храм Шамбалы. "Когда изображение Ригден-Джапо достигнет Урги, тогда вспыхнет первый свет нового века - истины. Тогда начнётся истинная свобода Монголии". Задумана картина "Приказ Ригден-Джапо".
В Куче на базарах недавно два пришлых ламы раздавали изображения и молитву Шамбалы. Здесь же приютились ячейки возрождающегося буддизма. Знаменитый субурган около Хотана должен быть местом одного из проявлений нового века. Хотан - путь Будды. Бурхан-Булат - подле Хотана. Заложены магниты путей. "Так же верно, как под камнем Гума лежит пророчество о новом веке".
Серия "Майтрейя" сложилась из семи частей:
1) "Шамбала идёт";
2) "Конь счастья";
3) "Твердыни стен";
4) "Знамя грядущего";
5) "Мощь пещер";
6) "Шёпоты пустыни";
7) "Майтрейя Победитель".
1 декабря 1925 г. Нельзя себе представить более разительный контраст, нежели тона Гимлаев и Ладака сравнительно с пустыней. Иногда кажется, что глаза пропали, засорились. Где же эти кристаллы пурпура, синевы и прозелени? Где же насыщенность жёлто-пламенных и ало-багровых красок? Повсюду седая, пыльная кладовая! Всепроникающая труха времени, режущая кожу, как стекло, и разъедающая ткань. Глаз так привык к бестонности, что, не захватывая цвета, скользит, как в пустоте. Так же незаметно поднимается песчаный буран, и наш чёрный Тумбал становится серо-мохнатым. Иногда бывают хороши звёзды. Очень редко напоминает о горном очаровании слабо-голубая гряда Куэнь-Луня. Вопят на свою судьбу ослы, и стонет домодельный привод молотилки. Отвратительны гигантские зобы у населения. Одни говорят: "От воды". Другие: "Уж такая порода". Размеры зоба должны пагубно влиять на нервы и психологию сознания. Начались морозы. Вода в арыках покрылась льдом. Лама говорит, что один очень учёный буддист в Ладаке хотел иметь учёное рассуждение с Юрием о буддизме. Тогда лама побоялся устроить этот диспут. Он говорит: "Я боялся, может ли сын ваш говорить об основах учения. Теперь много иностранцев, которые называют себя буддистами, но ничего не знают и судят по неверным книгам и толкованиям. Теперь очень много таких лживых буддистов. Но сейчас я жалею, что не устроил это рассуждение в Ладаке. Ведь сын ваш, но всё знает! Он знает больше многих учёных лам. Вот я вам задавал разные вопросы незаметно и постепенно, и вы всё мне разъяснили. Жаль, что в Ладаке мы не побеседовали. Вот я ездил с большим учёным П. Ему я задавал разные вопросы, но он не ответил на них, а только сердился. Потому, что не знает, как ответить". Лама очень хотел бы повидать хазарейцев - монгольское племя, оставшееся после нашествия в Афганистане.
(Продолжение следует)