https://dzen.ru/a/aqfFvr1HfxcZfUNs
«Вот что такое стихи - утешение…». 90 лет со дня рождения русского поэта Александра Кушнера (род. 1936).
«Александр Кушнер — один из лучших лирических поэтов XX века, и его имени суждено стоять в ряду имён, дорогих сердцу всякого, чей родной язык русский».
(Иосиф Бродский)
Зарабатывать поэзией в любые времена было непросто: помимо творчества Николай Некрасов получал прибыль от издания журнала «Современник», Иннокентий Анненский почти всю жизнь преподавал древние языки и русскую словесность в гимназиях, Фёдор Тютчев служил в цензурном комитете. В советское время поэты подрабатывали переводами, трудились литературными консультантами, сотрудничали с газетами и журналами. Собственно, и профессии такой как поэт сегодня не существует – вот редактор издательства или грузчик типографии – профессии. А поэт – это призвание.
Александр Кушнер – один из немногих современных стихотворцев, которого можно назвать профессиональным поэтом, поскольку никаким другим земным ремеслом с 1970 года он больше не занимался. Он пишет стихи, говоря в них обо всем, что с ним случается в жизни, о том, что для него важно и дорого. Иосиф Бродский называл Александра Кушнера одним из лучших лирических поэтов XX века, его стихи - тихие, «книжные», по-хорошему аристократичные. Лирика Кушнера - это тихий и мудрый разговор о том, как важно ценить самые простые человеческие радости: уютный дом, любимые книги и тепло общения со старыми друзьями.
Будущий поэт родился в Ленинграде, на Петроградской стороне, где провел всё детство и юность. Родной Большой проспект он всегда сравнивал с хорошей стихотворной строкой – прямой, выверенной, обдуманной. Когда началась война, маленький Саша с мамой уехали в эвакуацию в Сызрань, на Волгу, куда доносились отголоски Сталинградской битвы. Было страшно, но Саша никогда не забывал каждое утро втыкать иголочки с красными флажками в карту, отмечая продвижение наших войск на запад…
В послевоенном Ленинграде Александр пошел в школу старого образца, где учились только мальчики, отдельно от девочек. Но интересовало этих мальчишек буквально всё – что делается в стране, что в мире. И почти все были увлечены книгами: «Войну и мир» читали взахлеб, пересказывая друг другу сюжетные линии; любили Гоголя и Чехова – не по требованию школьной программы, просто по зову души.
Саша писал стихи с восьми лет, читал их на школьных вечерах, а литературу даже уроком не считал, скорее, удовольствием, ожидаемой радостью. Школу окончил с золотой медалью, но даже первичное собеседование на филфак ЛГУ не прошёл, учился в педагогическом, десять лет преподавал в школе рабочей молодежи, продолжая писать стихи, тогда же вступил в Союз писателей. Кстати, вопреки сложившейся судьбе, сам Александр Кушнер глубоко убежден, что любому литератору просто необходимо иметь вторую профессию, ремесло, позволяющее не зависеть от гонораров и социальных потрясений. «У Пастернака есть такая замечательная строчка — “Всю жизнь я быть хотел как все”. И вот я тоже всю жизнь хотел быть как все. И мне кажется, это верная установка. Работа приучает к дисциплине, учит ладить с людьми, учитывать чужой характер и интересы, а для пишущего человека всё это важно», – поделился поэт в одном из интервью.
Тем не менее, из школы пришлось уйти и всё-таки «жить на гонорары». Вышло вовсе неплохо: время было поэтическое, талант у стихотворца несомненно наличествовал – его лирика оказалась востребованной у читателей. Ну, и ругали, а как же! За мелкотемье, за не советскую камерность, за то, что не получалось писать про дальние таёжные дороги и великие стройки коммунизма. Но удивительно: чем активнее ругали, тем быстрее в книжных магазинах раскупались немаленькие по тем временам тиражи; слава Богу, до явных запретов печататься дело не доходило.
Своим негромким творчеством Кушнер доказывал (хотя и доказывать никому ничего не пытался), что для создания настоящего стихотворения не нужны явные лозунги – ему было достаточно внимательно наблюдать предметный мир, родной Ленинград, незаметную жизнь окружающих его людей. И, хотя Александр Кушнер много писал в бурные 60-е годы, в шестидесятники его «не приняли». Его невозможно представить читающим свои стихи на стадионах для охваченной неподдельным энтузиазмом аудитории. Поэт вспоминает, как Анна Андреевна Ахматова однажды, в один из его визитов к ней, с неодобрением сказала о московских поэтах — «Это Колизей какой-то. Гладиаторские бои». Ленинградская поэзия была тише, скромнее, но отвечала за каждое сказанное слово на выступлениях в небольших клубах и ДК.
Он мог бы уехать на Запад вслед за своим другом Иосифом Бродским. Не уехал, не смог. Считал для себя важным примером судьбы Мандельштама, Пастернака и Ахматовой, не оставивших Родину в куда более сложные времена. Поэт всегда накрепко привязан к родному языку, который должен слышать ежедневно - никакие словари не могут заменить звука родной речи.
«Вот что такое стихи - утешение…». Эта не стихотворная строчка, которая давным-давно появилась у Александра Кушнера, очень точно характеризует его творчество.
Тайна жизни и смысл ее вещий скрыты,
Но стихи словно нитью, лучом прошиты,
Облегчающим горечь, тоску, недуг,
И стихам благодарен, ища защиты,
Их читающий, мне неизвестный друг. ..
Времена не выбирают
Времена не выбирают,
В них живут и умирают.
Большей пошлости на свете
Нет, чем клянчить и пенять.
Будто можно те на эти,
Как на рынке, поменять.
Что ни век, то век железный.
Но дымится сад чудесный,
Блещет тучка; я в пять лет
Должен был от скарлатины
Умереть, живи в невинный
Век, в котором горя нет.
Ты себя в счастливцы прочишь,
А при Грозном жить не хочешь?
Не мечтаешь о чуме
Флорентийской и проказе?
Хочешь ехать в первом классе,
А не в трюме, в полутьме?
Что ни век, то век железный.
Но дымится сад чудесный,
Блещет тучка; обниму
Век мой, рок мой на прощанье.
Время — это испытанье.
Не завидуй никому.
Крепко тесное объятье.
Время — кожа, а не платье.
Глубока его печать.
Словно с пальцев отпечатки,
С нас — его черты и складки,
Приглядевшись, можно взять.
Сирень
Фиолетовой, белой, лиловой,
Ледяной, голубой, бестолковой
Перед взором предстанет сирень.
Летний полдень разбит на осколки,
Острых листьев блестят треуголки,
И, как облако, стелется тень.
Сколько свежести в ветви тяжелой,
Как стараются важные пчелы,
Допотопная блещет краса!
Но вглядись в эти вспышки и блестки:
Здесь уже побывал Кончаловский,
Трогал кисти и щурил глаза.
Тем сильней у забора с канавкой
Восхищение наше, с поправкой
На тяжелый музейный букет,
Нависающий в желтой плетенке
Над столом, и две грозди в сторонке,
И от локтя на скатерти след.
Кто едет в купе и глядит на метель…
Кто едет в купе и глядит на метель,
Что по полю рыщет и рвется по следу,
Тот счастлив особенно тем, что постель
Под боком, и думает: странно, я еду
В тепле и уюте сквозь эти поля,
А ветер горюет и тащится следом;
И детское что-то, заснуть не веля,
Смущает его в удовольствии этом.
Как маленький, он погружает в пургу
Себя, и глядит, отстранясь удивленно,
На поезд, и всё представляет в снегу
Покатую, черную крышу вагона,
И чем в представленье его холодней
Она и покатей, тем жить веселее.
О, спать бы и спать среди снежных полей,
Заломленный кустик во мраке жалея.
Наверное, где-нибудь в теплых краях
Подобное чувство ни взрослым, ни детям
Неведомо; нас же пленяет впотьмах
Причастность к пространствам заснеженным этим.
Как холоден воздух, еще оттого,
Что в этом просторе, взметенном и пенном,
С Карениной мы наглотались его,
С Петрушей Гриневым и в детстве военном.
Быть нелюбимым
Быть нелюбимым! Боже мой!
Какое счастье быть несчастным!
Идти под дождиком домой
С лицом потерянным и красным.
Какая мука, благодать
Сидеть с закушенной губою,
Раз десять на день умирать
И говорить с самим собою.
Какая жизнь — сходить с ума!
Как тень, по комнате шататься!
Какое счастье — ждать письма
По месяцам — и не дождаться.
Кто нам сказал, что мир у ног
Лежит в слезах, на все согласен?
Он равнодушен и жесток.
Зато воистину прекрасен.
Что с горем делать мне моим?
Спи. С головой в ночи укройся.
Когда б я не был счастлив им,
Я б разлюбил тебя. Не бойся!
Как клен и рябина растут у порога
Как клен и рябина растут у порога,
Росли у порога Растрелли и Росси.
И мы отличали ампир от барокко,
Как вы в этом возрасте ели от сосен.
Ну что же, что в ложноклассическом стиле
Есть нечто смешное, что в тоге, в тумане
Сгустившемся, глядя на автомобили,
Стоит в простыне полководец, как в бане?
А мы принимаем условность, как данность.
Во-первых, привычка. И нам объяснили
В младенчестве эту веселую странность,
Когда нас за ручку сюда приводили.
И эти могучие медные складки,
Прилипшие к телу, простите к мундиру,
В таком безупречном ложатся порядке,
Что в детстве внушают почтение к миру.
Стремление к славе. С каких мы бы точек
Не стали смотреть — все равно загляденье.
Особенно, если кружится листочек,
И осень, как знамя, стоит в отдаленье.
Какое чудо…
Какое чудо, если есть
Тот, кто затеплил в нашу честь
Ночное множество созвездий!
А если все само собой
Устроилось, тогда, друг мой,
Еще чудесней!
Мы разве в проигрыше? Нет.
Тогда всё тайна, всё секрет.
А жизнь совсем невероятна!
Огонь, несущийся во тьму!
Еще прекрасней потому,
Что невозвратно.
…………………………………………
Алекса́ндр Семёнович Ку́шнер (род. 14 сентября 1936, Ленинград, СССР) — русский советский и российский поэт, эссеист. Лауреат Государственной премии Российской Федерации (1995). Автор около 50 книг стихов (в том числе для детей) и ряда эссе и статей о классической и современной русской поэзии, собранных в семи книгах.
В 1954 году Александр окончил школу с золотой медалью, учился на факультете русского языка и литературы Ленинградского государственного педагогического института имени А. И. Герцена (ныне Российский государственный педагогический университет имени А. И. Герцена), однокурсником был Сергей Белов.
В 1959—1970 годах преподавал в школе русский язык и литературу. В конце 1950-х — начале 1960-х годов входил в литературное объединение (лито) при Горном институте под руководством Глеба Семёнова. Стихи начал публиковать в 1956—1957 годах в ленинградских альманахах и периодических изданиях. В 1960 году стихи Кушнера вошли в «ленинградский» выпуск самиздатского журнала «Синтаксис» и были перепечатаны на Западе в журнале «Грани».