Будет любовь или нет?
Какая -
большая или крошечная?
***
… это сквозь жизнь я тащу
миллионы огромных чистых любовей
и миллион миллионов маленьких грязных любят..
Давно не обращала внимания на творчество В.В. Маяковского. Настало время выразить личное отношение к судьбе поэта. Источником, движущим импульсом выступила книга Л.Я. Гинзбург. Ее мнению следует доверять, поскольку это была одна из умнейших женщин своего времени и к тому же лично знала Маяковского. Можно смело приводить цитаты из введенной ей в обиход «проходящей литературы», т.е. дневниковых записей и воспоминаний.
Визитная карточка
Лидия Яковлевна Гинзбург (1902 – 1990) в истории отечественной культуры занимает особое место. Она вошла в литературу XX века сразу в двух ипостасях: как учёный-литературовед и как прозаик-документалист, и в обоих сумела сказать то, что было не под силу многим её современникам
.
Гинзбург принадлежала к литературной школе 1920-х годов: она училась у Ю. Н. Тынянова и Б. М. Эйхенбаума, а её ранняя научная книга «Молодой Державин» сразу показала редкое умение соединять точность исследователя с живым чувством эпохи. Дальнейшие её работы — «О лирике», «О литературном герое», «Литература в поисках реальности» — стали классикой отечественной мысли о слове. Гинзбург писала о том, как устроены человеческое сознание и литературный характер, о судьбе лирики и о жизни литературы в нечеловеческих условиях времени. Её научная проза сама по себе художественна: мысль в ней выражена сжато, афористично, без академической тяжеловесности.
Вторая ипостась Гинзбург — писатель, creator of документальной прозы. Перенесённая блокада Ленинграда легла в основу «Записок блокадного человека» — книги, где голод, холод и страх описаны без пафоса и жалости к себе, но именно поэтому с чудовищной силой. Этот текст стал образцом «прозы выжившего»: фактов, проверенных памятью, и памяти, проверенной совестью. В повести «Крутизна» и в письмах, дневниках, записных книжках Гинзбург продолжила то же дело — говорить о времени и о человеке только то, что достоверно.
Особое место Лидии Яковлевны определяется именно этим сочетанием: она была исследователем, который умел художественно видеть, и художником, который мыслил как исследователь. Её «Записные книжки» — целая энциклопедия литературного быта Ленинграда XX века, память о Тынянове, Эйхенбауме, Ахматовой, Хармсе и многих других. Человек и письменный стол — так можно определить главную тему её жизни: она не просто изучала литературу, а показывала, что существовать в культуре — значит нести личную ответственность за каждое сказанное слово.
Сегодня, когда границы между научным и художественным словом снова кажутся проницаемыми, наследие Гинзбург звучит неожиданно современно. Её творчество — урок честности письма: писать так, чтобы за каждой фразой стояла реальность, а не подражание ей.
***
В записных книжках 1950 – 1970-х годов, в эссе «О старости и инфантильности» она писала:
« Когда застрелился Маяковский, и все искали причин, и, в частности, толковали о любовной лодке, которая разбилась о быт, Корней Ив. Чуковский сказал мне; «Все вздор, в пятнадцатом году он не так еще был влюблен. Однако не застрелился; напротив того, написал “Облако в штанах”»
В эссе «Разговор о поэтах» написанном чуть позднее Гинзбург развивает эту тему следующим образом:
«Римское самоубийство Лили Брик. В 86 лет – Удивительно! Самоубийство обычно акт молодости, сохраняющей ещё свежесть воли и чувства, которые восстают против унижения, страдания. Не согласны. Она сломала шейку бедра и поняла, что ходить больше не сможет. Вот рассказ соседей по даче. Записка – традиционная, с прощанием и объяснением причин, написана была ясным почерком. Она не могла в этот час не думать о Маяковском. А внизу очень большими и уже шатающимися буквами приписано было: нембутал. Что это – запоздалое сожаление, попытка облегчить задачу спасающим? Не обязательно. Теряя сознание, могла ещё захотеть смутно что-то договорить, уточнить, подать последний сигнал».
Визитная карточка
Лиля Юрьевна Брик (имя при рождении - Лиля (Лили) Уриевна Каган; 1891- 1978) - «муза русского авангарда», хозяйка одного из самых известных в XX веке литературно-художественных салонов была главной музой Владимира Маяковского. Он посвятил ей множество произведений. Их знакомство состоялось в 1915 году. Это:
Поэма «Облако в штанах» вышла осенью 1915 года, тираж был выпущен с посвящением «Тебе, Лиля».
Поэма «Флейта-позвоночник». Произведение о трагической любви, в котором автор выразил свои чувства с помощью метафор.
Стихотворение «Лиличка! Вместо письма». Написано 26 мая 1916 года. В нём поэт выражает любовь и страсть к возлюбленной, вспоминая волнительные моменты и переживая предстоящий разрыв.
Поэма «Люблю» (первоначальное название - «Любовь»). Закончена в первой половине февраля 1922 года и также посвящена Лиле Брик.
Поэма «Про это». Вышла с посвящением «Ей и мне».
Стихотворение «Ко всему». В сборнике «Простое, как мычание» Маяковский посвятил его Лиле Брик.
Лиля Брик оставалась центральной фигурой в творчестве поэта вплоть до встречи с Татьяной Яковлевой в 1928 году.
Вот так оба участника любовной драмы, прошедшей через всю жизнь поэта оказались людьми сильными, ушедшими из жизни по собственной воле, самостоятельно. Разница в том, что Маяковскому было всего 36 , а Брик 86 лет.
Хотя имеют место некоторые несовпадения в истории самоубийства Маяковского, что привело к возникновению ряда альтернативных версий. В целом, согласно официальному расследованию, которое вело ОГПУ, самоубийство было совершено на фоне личных проблем. В газетах того времени сообщалось, что причиной стали «причины чисто личного порядка, не имеющие ничего общего с общественной и литературной деятельностью поэта».
Чуковский и поэма «Облако в штанах»
А теперь вернемся к Гинзбург и Чуковскому. Вот что думала о Корнее Ивановиче сама Гинзбург:
«Чуковский был очарователен, и он был очарователь. Он был эстетическим фактом, Чуковский был очарователен, и он был очарователь. Он был эстетическим фактом, артефактом. Со своей внешностью, столь многократно отражённой в карикатурах, — нескладно длинный, с огромным носом и огромными лапами, — он был красив и изящен.
То, что он говорил человеку ласковые слова и в то же время или вслед за тем его поносил, — общеизвестно. Именно общеизвестно. На то и рассчитано. Главный его фокус парадоксально состоял в том, что он показывал двойное дно своих отношений.
Первые мои встречи с Чуковским, ещё молодым Чуковским, относятся к 1924 году, когда он меня поощрял и напечатал в своем журнале (закрытом на третьей книге) мою первую рецензию; последние встречи — это Переделкино, незадолго до его смерти.
На девятом десятке он физически постарел, конечно, но приёмы разговора остались совершенно те же. И то же изящество».
Вспомним, что писал Чуковский в «Воспоминаниях» о Владимире Маяковском. Вернее о времени создания поэмы «Облако в штанах»:
«Куоккала – на берегу Финского залива – песчаная, суровая, обильная соснами местность. Там, на пляже, торчат из воды валуны. Порою их совсем прикрывает волна, порою, когда море отхлынет, они лежат на песке неровной и длинной грядой.
По этим-то камням и зашагал Маяковский, бормоча какие-то слова. Иногда он останавливался, закуривал папиросу, иногда пускался вскачь, с камня на камень, словно подхваченный бурей, но чаще всего шагал, как лунатик, неторопливой походкой, широко расставляя огромные ноги в «американских» ботинках и ни на миг не переставая вести сам с собою сосредоточенный и тихий разговор.
Так он сочинял свою поэму «Тринадцатый апостол», и это продолжалось часов пять ежедневно.
Пляж был малолюдный. Впрочем, люди и не мешали Маяковскому: он взглядывал на них лишь тогда, когда потухала его папироса и нужно было найти, у кого прикурить. … Начала поэмы тогда еще не было. Был только тот отрывок, который ныне составляет четвертую часть:
Вездесущий, ты будешь в каждом шкапу,
и вина такие расставим по столу,
чтоб захотелось пройтись в ки-ка-ну
хмурому Петру Апостолу…
и т. д.
Этот отрывок Маяковский прочитал мне еще до приезда в Куоккалу, в Москве, на крыше своего «небоскреба». У него был хорошо разработанный план: «долой вашу любовь», «долой ваше искусство», «долой ваш строй», «долой вашу религию» — четыре крика четырех частей поэмы.
Теперь к этому отрывку прирастали другие. Каждый вечер, придумав новые строки, Маяковский приходил ко мне, или к Кульбину, или еще к кому-нибудь из куоккальских жителей и читал всю поэму сначала, присоединяя к ней те новые строки, которые написались в тот день».
Фото. Маяковский с Корнеем Чуковским и его сыном Борисом. 1915 год. Государственный музей В. В. Маяковского
И действительно, вначале произведение называлось «Тринадцатый апостол». Оно напрямую отсылало к образу поэта-пророка, нового спасителя человечества, что перекликалось с библейскими мотивами, а использованными в поэме. Однако цензура не пропустила такое заглавие, и Маяковскому пришлось искать иное название.
Позже поэт вспоминал, что в итоге довольно быстро нашёл выход: «Хорошо, я буду, если хотите, как бешеный, если хотите, буду самым нежным, не мужчина, а облако в штанах». Так и появилось знаменитое ныне название. Интересно, что, по признанию Маяковского, эта фраза возникла у него раньше самого замысла поэмы — ещё в 1913 году он использовал её уже в разговоре, а спустя два года превратил в название целого произведения
Несмотря на то, что поэма писалась ещё до знакомства с Лилей Брик, Маяковский решил посвятить её именно этой женщине. Сама Лиля Брик в письме к сестре Эльзе Триоле объясняла это так: перед тем как напечатать поэму, Маяковский думал над посвящением («Лиле Юрьевне Брик», «Лиле») и остановился на варианте «Тебе, Лиля».
При этом образ Марии в поэме, возлюбленной лирического героя, принято считать собирательным. Основными прототипами для него послужили две женщины - Мария Денисова и Софья Шамардина, а имя Мария он оставил как казавшееся ему наиболее женственным
Интересно, что, когда Лиля Брик спросила Маяковского, как он мог написать поэму одной женщине (Марии), а посвятить другой (Лиле), поэт ответил, что поэма никому не была обещана, и он чист перед собой, посвящая её Лиле.
Вселенная спит,
положив на лапу
с клещами звезд огромное ухо.