Александр Семёнович Кушнер

 

(14 сентября 1936, Ленинград)

 

Сегодня поэту - 83 года

 

 

Русский поэт. Автор почти 50 книг стихов (в том числе для детей) и ряда статей о классической и современной русской поэзии, собранных в семи книгах.

 

 

 

 

 

Памяти Анны Ахматовой

 

Волна темнее к ночи,

Уключина стучит.

Харон неразговорчив,

Но и она — молчит.

Обшивку руки гладят,

А взгляд, как в жизни, тверд.

Пред нею волны катят

Коцит и Ахеронт.

Давно такого груза

Не поднимал челнок.

Летает с криком Муза,

А ей и невдомек.

Опять она нарядна,

Спокойна, молода.

Легка и чуть прохладна

Последняя беда.

Другую бы дорогу,

В Компьен или Париж...

Но этой, слава богу,

Ее не удивишь.

Свиданьем предстоящим

Взволнована чуть-чуть.

Но дышит грудь не чаще,

Чем в Царском где-нибудь.

Как всякий дух бесплотный

Очерчена штрихом,

Свой путь бесповоротный

Сверяет со стихом.

Плывет она в тумане

Средь чудищ, мимо скал

Такой, как Модильяни

Ее нарисовал.

 

<Александр Кушнер>

 

 

 

 

 

 

Амедео Модильяни. Рисунки Анны Ахматовой. 1911 год. 

 

 

"В гостях у Ахматовой я был несколько раз, говорил с ней, читал ей свои стихи, слушал ее чтение. Таких посещений могло быть и больше, она приглашала меня и, кажется, была несколько удивлена тем, что я редко пользовался этой возможностью.

 

А дело в том, что мне не удавалось преодолеть свое благоговение, переходившее в утомительную для меня робость и смущение. Думаю, что и ее сковывала застенчивость гостя: непроизвольно, «идя навстречу пожеланиям трудящихся», она усиливала в таких случаях свое величие и монументальность. <...>

 

Впервые привела меня к Анне Андреевне Лидия Яковлевна Гинзбург, один из ее давних. еще с конца 20-х годов, и верных друзей. Пришли мы втроем: Лидия Яковлевна. Нина Королева (она тоже шла к Ахматовой впервые) и я. Это было в первых числах марта 1961 года. Ахматова жила на улице Красной Конницы. Ни дома. ни парадной, ни лестницы не напомнил, сейчас. живя рядом, не могу найти, как будто это происходило во сне или в волшебной сказке.

 

Очень смутно помню комнату в глубине большой квартиры. В комнате — простые стулья; зеленые, кажется, обои, сундук, столик, знаменитый портрет Модильяни... Помню почему-то шнур электропроводки за спиной Анны Андреевны. Лицо хозяйки... Нет, многочисленные фотографии вытеснили первое впечатление. И теперь уже не знаю, запомнил или разглядел потом, на фотографиях, этот необыкновенный профиль, нос с горбинкой, плотно сжатые губы. Но в дневнике потом записал, что верхняя губа показалась меньше нижней, что Ахматова показалась замечательно красивой, несмотря на полноту, даже грузность. Отметил белую руку с маленьким кулачком, перстень с камнем, впрочем, его запомнили все.

 

(Когда топтались в прихожей, бросились в глаза коньки, что удивило и обрадовало: в романах Набокова такие вещи. которых никак не ждут увидеть, перестраивают мысли героя, и в самом деле промелькнула несколько раз и была представлена гостям Аня Каминская.)

 

Все эти впечатления, скажу еще раз, подправлены и дополнены последующими, заслонены фотографическими изображениями, но голос... Вот что запомнилось прочно и навсегда. Глуховатый, ровный. Медленная, отчетливая, не сомневающаяся в себе речь. Так никто не говорил, никогда, нигде.

 

Разговор не вспоминается. Когда дошла до меня очередь читать стихи, я прочел стихотворение «Графин», а за ним — «Фонтан».

 

— Изящно, прелестно, очень мило, — эти слова я, разумеется, записал в тот же вечер, вернувшись домой. И еще: — Как вы решились после «Графина» читать «Фонтан»? Очень смело. (Я понял, почему смело: сюжет в том и другом строился на пристальном рассматривании предмета в упор.)

 

— У вас поэтическое воображение,— это было сказано про стихи, в которых фонтан, кружащийся на месте, уподоблялся женщине, глядящей на него.

 

А. А. спрашивала, печатался ли я, и, услышав, что стихи не опубликованы, покачала головой.

 

Все это выглядит с моей стороны очень нескромно, но я ведь и шел к Ахматовой тогда за тем, чтобы услышать ее мнение о своих стихах.

 

Скажу больше: я был огорчен этими похвалами. Мне тогда, по глупости, казалось, что они недостаточно высоки для меня.

 

Уже на улице Л. Я. Гинзбург объяснила мне, что А. А. при чтении стихов явно оживилась и похвала была достаточно своеобразной, потому что в тех случаях, когда стихи не нравятся, А. А. говорит по-другому. Л. Я. вспоминала, что А. А. жаловалась ей на необходимость говорить с начинающими поэтами так, словно она врач, ставящий один и тот же диагноз: рак, рак, рак...

 

Слава богу, подумал я, что не это".

 

<Александр Кушнер. "У Ахматовой" (Отрывок)>