Bсе равно ты не слышишь, все равно не услышишь ни слова,

все равно я пишу, но как странно писать тебе снова,

но как странно опять совершать повторенье прощанья.

Добрый вечер. Kак странно вторгаться в молчанье.

 

Bсе равно ты не слышишь, как опять здесь весна нарастает,

как чугунная птица с тех же самых деревьев слетает,

как свистят фонари, где в ночи ты одна проходила,

распускается день — там, где ты в одиночку любила.

 

Я опять прохожу в том же светлом раю, где ты долго болела,

где в шестом этаже в этой бедной любви одиноко смелела,

там где вновь на мосту собираются красной гурьбою

те трамваи, что всю твою жизнь торопливо неслись за тобою.

 

Боже мой! Bсе равно, все равно за тобой не угнаться,

все равно никогда, все равно никогда не подняться

над отчизной своей, но дано увидать на прощанье,

над отчизной своей ты летишь в самолете молчанья.

 

Добрый путь, добрый путь, возвращайся с деньгами и славой.

Добрый путь, добрый путь, о как ты далека, Боже правый!

О куда ты спешишь, по бескрайней земле пробегая,

как здесь нету тебя! Tы как будто мертва, дорогая. 

 

 

B этой новой стране непорочный асфальт под ногою,

твои руки и грудь — ты становишься смело другою,

в этой новой стране, там где ты обнимаешь и дышишь,

говоришь в микрофон, но на свете кого-то не слышишь.

 

Cохраняю твой лик, устремленный на миг в безнадежность, —

безразличный тебе — за твою уходящую нежность,

за твою одинокость, за слепую твою однодумность,

за смятенье твое, за твою молчаливую юность.

 

Bсе, что ты обгоняешь, отстраняешь, приносишься мимо,

все, что было и есть, все, что будет тобою гонимо, —

ночью, днем ли, зимою ли, летом, весною

и в осенних полях, — это все остается со мною.

 

Принимаю твой дар, твой безвольный, бездумный подарок,

грех отмытый, чтоб жизнь распахнулась, как тысяча арок,

а быть может, сигнал — дружелюбный — о прожитой жизни,

чтоб не сбиться с пути на твоей невредимой отчизне.

 

До свиданья! Прощай! Tам не ты — это кто-то другая,

до свиданья, прощай, до свиданья, моя дорогая.

Oтлетай, отплывай самолетом молчанья — в пространстве мгновенья,

кораблем забыванья — в широкое море забвенья.

 

27 января 1962 

 

 

"...С конца того же года у Иосифа появилась еще одна причина стать завсегдатаем Филфака. В октябре мы вернулись с целины. Я, как прошедший армию и превосходивший многих своих однокашников, а тем более однокашниц, по возрасту, был бригадиром. По возвращении я познакомил Иосифа с девушками из своей бригады – Алей Друзиной и Олей Бродович. А через них он, естественно, свел знакомство и с их подругами.

 

Оле посвящена ранняя лирика Иосифа. С Алей Друзиной связан характерный для него эпизод.

 

Во время одного из интервью Иосифа спросили – кому посвящено одно из самых известных его ранних стихотворений «Стансы». Он ответил, что не помнит. По какой-то причине ему не хотелось называть имена, хотя ни Лену Валихан, ни Алю Друзину, адресата исполненного взволнованной нежности «Письма к А. Д.» он, разумеется, забыть не мог. Никаких романических отношений с Алей у них не было, но он относился к ней именно с дружеской нежностью. Быть может, и потому, что с ней были связаны воспоминания о самых хороших для него российских временах: конце пятидесятых – начале шестидесятых годов – до начала травли: бурный успех у слушателей и читателей самиздата, новые яркие знакомства и дружбы, и не только дружбы – в частности, отношения с Олей Бродович, соученицей по университету и подругой Али. В июне 1978 года Ося оказался пролетом в Рейкьявике. Там же жила и Аля, вышедшая замуж за исландца – рослого, спокойного Халдора Вильямсона, очень симпатичного человека. Аля в это время находилась в роддоме после очередных родов – у нее четверо детей.

 

Она сохранила письмо Иосифа, свидетельствующее о неизменности его к ней отношения. Вот фрагмент из письма:

 

«Аля, милая, совершенно идиотская история вышла: этот Бергман, говоря – как я только теперь понял – про тебя, то ли перепутал, то ли переврал твою фамилию. И, конечно же, я решил, что это кто-то другой. Никогда себе этого не прощу. Я бы просто в роддом пришел, прибежал бы. Пока вот тебе две книжечки. Авось что-нибудь в них тебе понравится. Я все еще занимаюсь этим идиотским ремеслом, как видишь. Господи, как все дико: ведь почти двадцать лет. Целуем Вас нежно и как бы поздравляем с двойняшками. Твой Иосиф».

 

Яков Аркадьевич Гордин. "Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел. О судьбе Иосифа Бродского".

 

 

 

Поверим другу Иосифа Александровича - Гордину!  Тем более, что других версий пока не обнаружено. По всей видимости, неизвестная,  скрывающаяся под инициалами А.Д., и есть Аля Друзина. Какое, однако,  трогательное письмо он отправил бывшей нежной подруге. 

 

************

Живопись: Константин Вангелович Качев